Страшно...

Ричард никогда не подумал бы, что это так страшно. Смотреть, как белеет знакомое, бывшее когда-то самым ненавистным, лицо. Видеть, как медленно стекленеет взгляд синих глаз… Все твари Лабиринта! Как же это страшно! Вслушиваться в наступившую тишину и слышать только бешеный стук собственного сердца. Понимать, что эр больше не дышит, понимать, что это навсегда и вина за этот кошмар лежит только на тебе самом. Ричарда трясло. Он только что сотворил ужасное — убил Рокэ Алву… Убил против собственной воли. Тело не слушалось скованного ужасом разума, жило своей жизнью. Проклятые руки сами занесли над кувшином Рокэ перстень с ядом, а потом протянули эру полный бокал вина. Глаза смотрели, как тонких губ Алвы касается край алатского хрусталя, как дрожит под светлой кожей кадык. Рокэ пил… Ричард смотрел, мысленно вопя, но ничего не мог поделать, ни предупредить, ни вырвать из рук маршала бокал. Власть над телом вернулась к нему лишь в тот момент, когда голова Рокэ упала на грудь, а лицо, скрылось за занавесом тяжёлых чёрных волос. Когда стало понятно, что это конец… Страшно. Очень. И прижимая к себе мертвого маршала, Ричард, крича в тёмный потолок кабинета, понял, что изменить случившегося не под силу даже Создателю. Никогда… Никогда эр больше не улыбнется, не вскинет чёрную точеную бровь, а прохладные пальцы не коснутся, с удивительной мягкостью, волос Дика. Не будет уроков фехтования, песен под гитарный ленивый перебор и чудесного синего взгляда, адресованного только ему, Ричарду Окделлу. Никогда! Дик кричал. Истошно и обреченно. Кричал, словно от боли, покуда не охрип. Кричал до тех пор, пока не почувствовал, что его сильно трясут за плечо. И голос… Не может этого быть! -… ты меня слышишь? Проснись, Дик! Глаза открылись с трудом, сердце бешено билось, где-то в районе гортани, за каждый вздох приходилось бороться. И слёзы… они, проклятые, заливали лицо. — Да что с тобой такое?! — мягко шелестит где-то рядом знакомый голос, и Ричард, все ещё задыхаясь, чувствует, как его прижимают к тёплой груди. — Так кричать… Ты поднял на уши весь лагерь. Я, признаться, решил, что к тебе забрались барсы и рвут тебя на куски, живьем. — Мон… — хрипит Ричард, но голос не слушается, ломается, тогда он пробует ещё раз, все ещё не веря, — эр Рокэ… Тот прижимает к себе оруженосца крепче и внимательно смотрит, прищурившись, а у Дика перед глазами опять встаёт остекленевший, как у куклы, взгляд синих глаз. Вот страх-то… Ричард снова всхлипывает. — Что же тебе должно было присниться, что бы вот так…- задумчиво произносит Алва, поглаживая Дика по голове, а потом, словно очнувшись, спокойно произносит:  — Это был только сон, Дикон, все прошло, что бы ты там не увидел. Этого не было. Сердце постепенно успокаивается. Дик, отдавшись теплу чужого тела, снова может вздохнуть полной грудью. Снаружи тихая варастайская ночь: стрекотня цикад, уханье какой-то ночной охотницы, просачивающийся в щели палатки запах остывающей степи… Внутри — горящая маленькая коптилка и, замерший очень близко, эр Рокэ… живой. Дик слышит, как стучит кэналлийское сердце. Размеренно, ровно. Живой! — Лучше? — спрашивает Алва. Дик, все еще потерянно, трясет головой. Ему лучше. То был лишь сон. Похожий на явь, остужающий в венах кровь, жуткий. Но чувство безысходности и неотвратимости случившегося никуда не делось. — Хорошо… — Эр Рокэ, — слабо произносит Ричард, понимая, что собирается сказать глупость, — вы можете пообещать мне одну вещь? Алва приподнимает бровь, но взгляд его удивительно мягкий: — Если она будет мне по силам. — Пожалуйста, — снова всхлипывает Дик, — не умирайте. Рокэ смотрит на него очень долго, и молчит. Нет ни насмешки, что обычно имеет привычку таиться в складках губ, ни ухмылки, ни веселья в синих глазах. Он серьёзен, как никогда. — Дикон, мы на войне… Ричард роняет голову, понимая, как по-идиотски должно быть звучит его просьба, и щеки его заливает горячий румянец. Рука Рокэ осторожно приподнимает его за подбородок и вынуждает посмотреть в невозможные глаза. — Но я постараюсь...