Never trust The Fox

      Стена перед его глазами все так же отдает сыростью и влагой — даже на ощупь. Хотя…на ощупь, ему кажется, что она скользкая и вонючая, как и все это место, как и все ситуация в целом. Окошко под потолком мало чем помогает, разве что позволяет помнить, что такое свет: тоже своего рода пытка — это как быть истощенным жаждой, видеть воду, но не иметь возможности дотянуться. Можно было бы попытаться залезть туда, но даже если чисто гипотетически предположить, что он добрался до железных прутьев, то даже гипотетически не удается представить, как между ними проскользнуть. Парень, конечно тощий, но не настолько.       Пытка. Как и все здесь. Стайлз переводит глаза от стены к окошку — если сощурить взгляд, то можно различить рельефный рыжий налет коррозии и он почти чувствует как приятно эта коррозия крошится в руках, как первый глоток теплого свежего воздуха врывается в легкие и как, должно быть, слепит солнце. Почти — это довольно много, но узнаешь об этом только тогда, когда больше ничего нет. Каждый выдох отдается эхом, но Стилински уже давненько перестал различать, то ли это эхо в его голове, то ли в стенах. Наверное, все-таки в голове, потому что стены не внушают надежды на наличие способностей к звукоотражению. Стайлз думает, что в принципе застрял здесь надолго — до смерти, если совсем уж точно.       Лис приходит почти бесшумно, но засовы на двери не обучены оборотническим финтам, так что…парень прекрасно слышит, когда открывается замок и с тягучим скрипом черный проем кованной двери становится почти невесомым — пустым, открытым. Нет, Стайлз не бросается в эту спасительную пустоту, лишь поднимается на ноги — так трудно, так больно стоять ровно, колени сгибаются, ноет поясница и сломанное ребро. Он невольно упирается рукой в эти скользкие блоки, стискивает зубы на мгновение, чтобы не стонать от вспышки боли там, внутри, а затем отступает на шаг, аккурат под окошко. Наверное, прохлада стен должна приносить облегчение на месте ссадин, но… Стилински насколько замерз, что не чувствует разницу между своим телом и промозглыми стенами подвала. Лис входит не сам — он вкатывает блестящую тележку, на ней видны серебристые подносы и, даже, ваза, в которой можно различить силуэт розы. Стайлз не сдерживается — саркастично, насмешливо фыркает и переводит взгляд на лицо демона, чуть приподняв бровь, мол: «Серьезно? Я сижу в чертовом подвале, где крысы размером с кошку, а ты приносишь мне ужин как королю?» А затем вспоминает, кому еще приносят столь раскошно выглядящие подносы в клетку.       Смертникам.       Смертникам, которым утром на эшафот.       Стайлзу становится страшно и ни хрена не смешно, из губ вырывается прерывистых выдох и какой-то жалобный всхлип — внезапно становится еще холодней.       — Здравствуй, Стайлз.— говорит Лис, как будто они сидят на лавочке в парке, а вокруг ходят мамочки с детками и влюбленные парочки, — Ты дурно пахнешь, это.это как-то связано с этим помещением? О, прости, лапушка, это временные меры. Скоро все будет иначе.       — Иди к черту.       — Ты знаешь, — демон кривит лицо в каком-то подобии искренней досады и недоразумения, — Этот парень не очень-то гостеприимен. Ни разу не удавалось застать его дома.       Стайлз облизывает губы, нервно переводит взгляд с лица Лиса на подносы, от которых пахнет — до невозможного вкусно пахнет — жареным мясом и чем-то еще, не менее аппетитным, а затем делает неуверенный шаг вперед: в конце-концов, ему уже нечего бояться, куда уж хуже.       — О, да ты голоден. Ну надо же, я только вспомнил, что людей нужно кормить…по крайней мере раз в день, а не раз в столетие, как например нас, демонов. Это все так сложно у вас…я бы сказал, изматывающе. Но не беспокойся, я поставил напоминание в телефоне, так что теперь я буду приносить пищу регулярно.       Теперь кривится Стайлз, потому что хитрожопый мудак явно издевается, но желудок отзывается урчанием на до боли знакомые запахи и ему не остается ничего другого кроме как сделать еще один микрошажочек вперед, ближе к Лису. Подушечки пальцев -это все, что связывает его со стеной, но они начинают покалывать приятным теплом — сила, которая возникает, когда приходит демон, она повсюду, и становится тепло. Жалкая пародия на уют.       — Иди же сюда, сладенький. Не бойся. Иначе снова останешься голодным, а это…не очень приятная штука, уж поверь мне.       Когда Стилински делает еще шаг, ноги его подводят — таки подводят. Он падает почти бесшумно, подобно скошенному переспелому колосу — тяжело и вовсе не так грациозно, как об этом пишут в книгах. Перед носом возникают кованные носки дорогущих гранджевых ботинок, от них доносится тонкий запах прибитой пыли и хвойного леса. Мальчишка дышит короткими маленькими глотками, боясь учуять гниль в этом чистом, свежем запахе, и совершенно забывает что лежит на пузе у ног древнего демона. Он закрывает глаза и видит другое: тот вечер, когда впереди были звезды, так много звезд, что казалось, будто небо падает, но оно не тяжелое, а похожее на невесомый шелк. Он был пьян до чертиков и все вокруг казалось таким перспективным, Скотт…смеялся с него: «Ты пьян, бро. Пьян в зюзю».       Скотт…       Если бы Скотт выжил, он бы его нашел, вытащил бы из переделки — так было всегда, всегда, они вдвоем были чертовыми магнитами: двое.       Скотт не выжил.       Лис приседает на корточки со снисходительным выдохом, парень слышит, как потрескивают суставы под его коленями и такие родные запахи перебивает острый едкий цитрусовый. По ощущениям он похож на песок, который забивает нос и глотку — Стилински не в силах сдержать этот приступ кашля, который все никак не заканчивается…в отличии от воздуха в легких. Лис качает головой, и рывком поднимает мальчишку, усаживает, опирая о стену.       — Стайлз, что с тобой? О, видимо это все от голода. Мне так жаль, я совершенно забыл… Это моя вина, но сейчас я ее исправлю.       Лис берет самый большой поднос, накрытый серебристой крышкой, садится рядом, скрестив по турецки ноги, и снимает крышку. Запах становится таким близким, что Стайлз не может…не может сидеть ровно — он поворачивает голову и смотрит в лицо демону так, будто перед ним сидит Скотт, усмехается.       — Ничего страшного, чувак. Я в порядке, — выдавливает он, пытаясь похлопать демона по плечу, но изображение расфокусированное и нечеткое, так что он промазывает и его ладонь падает на запястье Лиса.       Тот хмыкает, но руку не отдергивает. Как ни в чем не бывало, берет второй рукой вилку, накалывает на нее один из уже порезанных кусков мяса и подносит ко рту парнишки:       — Давай, открывай рот. Ешь.       Стилински послушно берет в рот чуть жестковатое недожаренное мясо — какая к черту разница, дожаренное оно или нет, если ты голоден настолько, что готов слона сожрать? Но вкус странный — Стайлз полагает, что все дело в приправах и мариновании, и чтоб хоть как-то приободриться, переключиться со своей безысходности, пытается вспомнить, где же могут готовить такое блюдо. Он не чувствует, как стекает кровь по подбородку, просто механически пережевывает и мысленно представляет очертания каждой забегаловки, в которой он когда-либо был: с отцом, Скоттом, Лидией, Малией, снова с отцом, на дне рождение Джоуи в шестом классе, на…       Лис ведет ладонью по его лицу, бережно вытирая слюну, разбавленную красной жидкостью, затем облизывает пальцы, не сводя жадного взгляда с мальчишки. Стайлз снова поднимает голову и всматривается в каждую черточку своего мучителя.       Лис смотрит на него глазами Питера Хейла, усмехается едкой усмешкой Питера Хейла, урчит голосом Питера Хейла, хоть и непривычно это слышать, но…       — Вкусно, лапушка? Я не очень хорошо готовлю, нет нужды, знаешь ли.       — Что это? — хрипит Стайлз, с трудом сглатывая, наверняка понимая, что ответ ему не понравится.       — Сердце. Было сложно выбрать, печень или сердце, но, думаю, печень слишком токсична, а ты и так слаб, так что.       — Чье?..       — Ты ведь не хочешь этого знать, верно?       Стилински хватает лишь на то, чтобы отвернуться, когда проглоченное стремительно вновь поднимается наружу, вырываясь с тошнотным привкусом желчи и горечи.       Самое странное, что он все еще считает приятным аромат недожаренного мяса и розмарина, которым оно сдобрено очень даже щедро.       Питер поглаживает его по плечу — Лис, а не Питер, даже этот психопат более адекватен чем демон — молча придерживает, пока его рвет пустыми уже позывами, затем вытирает вязкую слюну еще до того, как она оседает на вороте футболки, и досадливо цокает языком, мол айяйяй, столько продуктов перевел. Может быть, цокает языком он по другому поводу, но Стайлзу кажется, что это именно так.       Лис прислоняет его к стене снова и сам садиться рядом так, чтобы подпирать его плечо своим. Они молчат — Лис просто питается, а мальчишка…он вспоминает, как дошел до такой жизни.       Дитон сказал ему, что нужно учиться, если он хочет защищать себя и стаю Скотта — и он честно учился, даже, с учетом его гиперактивности, слишком усердно.После очередной переделки с пере_недо_альфа-стаей, Скотт сказал, что нужно что-то делать и был прав: они всего лишь дети, которым нужно учиться, встречаться, дурачиться, играть в плохих ребят на вечеринках и поступать в чертовы колледже, будь они не ладны. И уж никак не браться за спасение всего народа Бейкон Хилз в свои неполные семнадцать. Именно тогда, Стайлз вспомнил о заклинании…вернее ритуале, призыва богов, о котором упоминалось в каком-то ветхом томе сборника мифов и легенд, взятых у Дитона в библиотеке. Для того, чтобы их оставили в покое, нужно было одно из двух — либо чтобы их боялись, либо чтобы о них не знали. И то другое требовало огромного, просто неиссякаемого источника энергии… Нечто вроде Неметона (который они сожгли дотла в процессе очередного катаклизма). По правде говоря, Стайлз не был уверен, что призыв сработает — в плане, все они христиане, в языческих богов не верят, да и вообще…что за чушь, языческие боги? Это было лишь примитивное, допотопное мышление, попытки хоть как-то обьяснить происходящее, а сейчас век технологии и науки… Ну и оборотней, которые ни в одну из вышеперечисленных категорий не входят.       Так что да, Стайлз решил воззвать.       И богиня пришла.       Ее явление было похоже на ту самую ситуацию, когда… На приоткрытую дверь в сознании. Только на этот раз, выйдя в нее, он прошел сквозь тусклый коридор, спустился вниз и, оказавшись на кухне, увидел свет. Луч света, заливающий кафель так, словно он материален, словно это вода — теплая, успокаивающая… Поддавшись какому-то внутреннему импульсу, он подставил руки и они наполнились молоком. Стайлз улыбался, потому что стало так легко, стало так радостно, словно все вокруг приобрело свой цвет, словно бы он все может, словно бы опасности больше никогда не будет. Свет подобно бурлящему сгурдившемуся молоко, начал выпирать, переворачиваться и набухать, а затем из этой белизны вышла женщина, настолько прекрасная, что Стилински почти ощутил себя сраным извращенцем, желающим богиню. Ее золотые волосы рассыпались по белоснежному шелку одеяния до самого пояса, а от пояса вниз струились нити, сплетенные из стеблей лиловых цветов. Женщина пахла весной, сиренью и талым снегом — это было так восхитительно, что…       — Стайлз, мое славное дитя, — голос богини музыкой разнесся в комнате и она провела ладонью по его щеке, утирая слезу. — Ты так прекрасен, мой мальчик.       — Нам…мне…нужно нужна.       — Мне все известно. И я дам тебе то, о чем просишь. Золото, — к ногам с громким звоном посыпались монеты, старинные, но вряд ли менее ценные, — Силу. Покой.       Женщина склонила на бок голову и подступила ближе, ее мягкие ладони приобняли лицо Стайлза, заставляя смотреть в ее невозможно яркие, почти прозрачные горчичные глаза.       — Мой бедный мальчик… — ее губы по вкусу были похожи на мед: мягкие, чуть шероховатые, теплые, головокружительные.       Стайлз проснулся и как одержимый пошел по ее следам — искал ритуалы, фильтровал их, затем пробовал взывать снова и снова. Находил места, людей, силы. А потом, когда, наконец нашел, Скотт ему поверил — в него поверил. И привел всех, чтобы усилить связь с богиней.       И, произнося молитву, парень, вдруг открыл глаза — ну так, случайно, в силу своего неуемного любопытства.       Богиня стояла перед Дереком, чуть склонив голову.       А ее руки были испещрены язвами.       Она закричала — и этот голос был похож на рев динозавра. Дерек не успел сориентироваться, так что его лицо так и осталось безмятежным, когда он падал — в окровавленный кусок мяса, служивший ему сердцем, впивались клыки богини. Дальше…дальше помнилось смутно: он велел Лидии пригнуться, спрятаться, оттолкнул ее и…обернулся. Богиня стояла перед Питером, что-то шептала ему. А тот молчал, стоял, как вкопанный.       Затем все переменилось и глаза Питера перестали быть его глазами.       — Стайлз. Мое дитя. Мой избранник. Осссобенный.       Разумеется, он попытался отступить. И разумеется проиграл.       Языческих богов нет — и тут Стайлз был прав.       Вместо этого он пробудил демона — жадного и ненасытного.       И Лис пришел — сначала через пелену иллюзии во снах, а затем… Затем, благодаря Стилински взял Питера, воссоединился с ним, сплел свои нужды и его в единую тугую косу и превратился в сущего Дьявола.       И вернулся за своим жрецом.        «Оссобенный мальчик»       Никогда не доверяй Лису.