Мышьяк

      Ты для меня стал хуже любого яда.       Я смутно припоминаю, как Дима говорил мне когда-то, что Arsenicum по-латыни — это мышьяк. Идеальный яд, чтобы травить мышей и крыс. Но ты даже хуже мышьяка. Ты растекаешься по венам, проникаешь в каждую клеточку, ты отравляешь медленно, но верно, и тебя не обнаружат в моём теле на вскрытии.       Ты для меня хуже любого яда.       Мышьяк… Тридцать третий элемент в таблице Менделеева. Ах да, тебе ведь уже тридцать три. Ты у нас теперь не просто молодой симпатичный парень, ты — взрослый зрелый мужчина. И это новый этап в твоей жизни, время думать не только о себе, время заводить семью: любящую жену и милых маленьких детишек. Возраст Христа. Но ты не бойся, тебя не распнут на кресте. Меня — возможно.       Ты для меня хуже любого креста.       Креста, который я зачем-то несу на свою Голгофу, с готовностью подставляя тебе обе щеки (и не только щёки), послушно выполняя прочие святые заветы. Хотя нет, один я точно нарушил. Как там говорится? «Не сотвори себе кумира»? А я, похоже, сотворил. Ты для меня даже больше, чем кумир. Ты для меня всё. Буквально. Я вижу твой отзвук во всём, что меня окружает.       А если не вижу, то додумываю сам.       Однажды тёмным хмурым вечером я подобрал на улице крохотного дрожащего котёнка и в приступе какой-то отчаянной безнадёги назвал его Арсением. И откуда, интересно, у бездомного кота такие дьявольски-голубые глаза аристократа? В общем-то, уже неважно: месяц назад мне стало невмоготу смотреть на твою маленькую хвостатую копию и вздрагивать каждый раз, когда кто-то из моих редких гостей зовёт его таким любимым и таким ненавистным мне именем, и я отдал его родителям. Отец шутит, что с таким защитником им теперь не нужны мышеловки в подвале. Я не смеюсь.       Ты для меня хуже любой мышеловки.       И я даже не понимаю, как я в неё попался.       Зато я прекрасно помню, как это случилось в первый раз. В первый и последний раз, если быть точным.       Я стоял у окна, а ты тихо, по-кошачьи подошёл сзади и уткнулся носом мне в шею. В силу моего роста ты — чуть ли не единственный из моих знакомых, для кого это осуществимо. Ты обнял меня, нимало не заботясь о том, что я не тороплюсь отвечать. Обнял до хруста позвонков, до боли в руках, до темноты в глазах, до помутнения рассудка, до жара в низу живота. Горячее дыхание обжигало кожу, парализовывало разум, сковывало волю.       А потом ты меня поцеловал. Тоже в шею, чуть ниже левого уха. Легонько, нежно, почти невесомо, но этого хватило, чтобы у меня напрочь снесло крышу.       Я развернулся и сразу, без дурацких вопросов и прелюдий впился в твои губы, уже готовые и приоткрытые для поцелуя. Я целовал тебя страстно и яростно, как перед казнью, как в последний раз, как не целовал раньше ни одну девушку. Да уже, наверное, и не поцелую. Я судорожно шарил руками по твоей заднице, спине, шее, по жёстким тёмным волосам, оглаживая всё, до чего только мог дотянуться. Я выцеловывал на твоей коже замысловатые узоры. Я жадно слушал твои громкие бесстыдные стоны. Я старался запомнить тебя, каждую твою чёрточку, каждую складочку, каждую деталь: от выпирающих ключиц и дорожки тёмных волос на животе до горьковатого отравляющего аромата одеколона и какой-то херни, висящей на шее (кто бы говорил, да?).       Ты же не тратил время на всю эту лирику и уже расстёгивал последнюю пуговицу на моей рубашке, стаскивал с меня джинсы, засовывал руку в мои боксеры. Впрочем, моё тело — тело, но не душа — большего и не требовало. Я был настолько возбуждён, что тебе даже не пришлось ничего делать. Когда ты сжал мой член и провёл по нему языком, мне уже было плевать на всё. А потом ты взял его в рот и начал вытворять такие вещи… Что ж, видимо, опыт у тебя уже был.       Потом, когда ты развернул меня спиной к себе и заставил опереться руками о подоконник, я даже не думал сопротивляться, хотя и догадывался, что меня ждёт. Я помню, как ты вставил мне в задний проход два пальца, шепча какой-то бред о том, что мне это понравится. Помню, как ты всадил в меня с размаху свой член, как я сдавленно вскрикнул от боли. Помню приятное тепло, разливавшееся по телу, совершенно непередаваемые ощущения от того, что ты во мне и что хотя бы на эти краткие мгновения мы единое целое. Помню сладкие судороги твоего оргазма и то, как теперь вскрикнул уже ты. Помню волну сметающего всё удовольствия и сильную дрожь в коленках, как будто я только что пробежал Нью-Йоркский марафон.       Я всё это помню. До сих пор. А ты, уходя, просто сказал мне об этом забыть. Действительно, так просто.       Только для тебя это было в порядке вещей, а у меня в тот момент вся жизнь рухнула. Только для тебя я был рядовым случаем, одним из многих, а ты для меня был всем. Только ты игрался со мной, а я тебя любил.       Да, ты игрался со мной, как кот играется со своей жертвой перед тем, как сожрать её.       Ты — кот. Хитрый, наглый, самоуверенный и самовлюблённый, тот, что смотрит на всех свысока и знает себе цену. «Коту нравится Шастун»… Коту, да не тому. Шёл бы ты к чёрту со своими шуточками, придурок. Да, ты — придурок, и это — факт. Нет, не поменяю.       Шёл бы ты из моей жизни.       Ты для меня стал хуже любого яда.       Даже хуже того мышьяка, что я сейчас держу в руке.