Ликаон

…Собрались тогда олимпийцы и другие боги на Олимпе перед Зевсовым троном, и говорил им тут Зевс:  — Боги вы и богини, боги людей и боги богов! Гневается на нас мать всея и всего, матерь Гея! Наслала на нас она ненасытное чудище, Тифея, едва одолел я его! Но победа над Тифеем — не дело, так, лишь полдела! Нужно причину узнать, почему мать Гея разгневалась, почему нам погибель тогда Тифея породила! Есть ли у кого какие мысли? — закончил Зевс и поглядел на Афину. Но ответила ему не Афина, ответил Арей (понукаемый, вроде бы, Герой):  — Вина в том людей, батюшка. Совсем они обозрели, страх и совесть в конец потеряли. Вон, в Аркадии царь Ликаон до того дошёл, что не соседей своих, не нас не боится: жертвы людские стал приводить, ежели не Тифею, то и не нам, это точно! Услыхал нечестивые слова Кронид-Зевс, потемнело лицо его, нахмурились брови его из-за гнева.  — Как это так? — вопросил он, будто гром высоко в небесах пророкотал (а это так и было). — Запрещено было то, чтобы люди друг друга приносили в жертву! Кто ослушался?  — Да братец-Арей тебе сказал — Ликаон, царь Аркадский, — едко заметила ему Эрида. — Он, и его сыновья наверное тоже. Иль забыл уже? Кинул грозный взгляд на рыжую дочь свою громовержец-Зевс. Но вдохнула смелости в грудь Эриде подруга-сестра её, Мелиное — устояла Эрида, взора отца грозного якобы не заметила. Да и Зевс уж про новое грохочет:  — Не бывало ещё того, — он гремит, — чтобы смертные так открыто против нашей воли пошли! Не поверю Ареевой сплетне, пока сам всё не посмотрю и не разведаю! Вам же тут пока сидеть, ждать моих новых инструкций! Сказал так, и спрыгнул с Олимпа в Аркадию.

* * *

Дул ветер, влажный и густой одной вечерней да порой. Шумели ели под горой и плакали во тьме ночной. У стражи у ворот тоже мысли не весёлые. Ликаон, владыка всея Аркадии, удержу не в чём не ведает, слова «нет» не знает. Да и кто слова поперёк ему скажет: рявкнет тогда Ликаон, ногой своей царской пристукнет — сволокут ослушника на алтарь богам-демонам неведомым, кому Ликаон поклоняется, закричит он как овен аль телец под острым ножом жреческим… И вдруг видит страж: идёт прямо к дворцу Ликаона, по тропе раньше проторённой, а ныне заброшенной, старичок. То ли крестьянин старый, то ли нет. Идёт старичок, на посошок дорожный опирается, с любопытством вокруг озирается. Увидал его страж, рыкнул со всей свой мощи:  — Стой! Кто идёт?  — Я, сынок, я — отвечает ему дедушка с доброй улыбкой придурка. — Иду с гор, хочу на гостеприимство царя Аркадского посмотреть — он, говорят, всех у себя в дворце принимает, никому не отказывает.  — Эт-то точно, никому он не отказывает, — отвечает страж, глядя на старика свысока: что ему, стражу, какой-то полоумный крестьянин? — Хочешь идти к нему в гости? Иди! Он всех принимает! А ещё лучше… не ходи! Многих, вишь, наш щедрый царь принимает, да немногих отпускает — не проезжих, не прохожих, не пролётных. Мнится мне, что как ты к нам зайдёшь, так никуда не уйдёшь! Посмотрел на стража старичок (и уж вроде бы он не придурок). Страж — он и есть страж: поножи на нём бронзовые, и поручни тоже. Кираса бронзовая, и шлем тоже, а под шлемом ряха медная, не человек — бык меднолобый! И от такого быка такие речи? Видно, хлебосолен царь Ликаон, до того хлебосолен, что даже таких вот быков он достал!  — Что ж, сынок, — говорит стражу с улыбкой дедушка, улыбкой придурка. — Спасибо тебе за доброе слово человечье, вот тебе и ответ мой: иди-ка ты отсюда, да побыстрее, да подальше! Нарушил, видать, закон богов Ликаон — закон гостеприимства! Боги того не стерпят, Ликаона накажут, с ним и всех его чад с домочадцами, кто вовремя не раскается! Ты-то, сынок, я вижу, каешься, так и беги!  — А ты куда? — опешил страж. Ну, кто носит медный щит, тот имеет медный лоб — дело известное.  — А обо мне не беспокойся, сынок. За речи спасибо, а только на Ликаона мне хоть одним глазком посмотреть хочется — авось пронесёт? Коль Зевс не выдаст, так Крон не съест! — Сказал и сгинул с глаз: то ли в ворота дворца зашёл, то ли ещё что… Подивился страж и пошёл к куму ума набираться — ну, а кум его за дворцовой стеной жил…

* * *

А в дворце у Ликаона праздник шумный, праздник великий. Что именно празднуют непонятно, когда начали праздновать неизвестно, но кругом и шум, и гам такой, что диву даёшься: то ли законный царь что-то отмечает, то ли разбойничий атаман царский дворец захватил и винным духом хмельным смелость у своих ребят укрепляет. Смелости, впрочем, не видно, с задором тоже худо: кто слишком бледный, кто румянец винищем на щёки нагоняет, у самого Ликаона — волчий оскал безумный.  — Ай-ай-ай, что же это за бардак? Вообще-то, бардак, не то слово: кто из гостей не ест-пьёт (едят мало, пьют больше), тот служанок и прочих баб тут же на столе или под столом валяет, но… кто посмел?  — Кто посмел? — крикнул Ликаон, пронзительно так, по шакальи. Переглянулась пьяная кодла, все носы сосчитала, всё другое тоже, раз, другой, на третий на старичке каком-то остановилась непонятном.  — Ты кто такой, пустой чурбан? — обратился к старичку Ликаон с приветствием царским. — Какой сатир тебя сюда занёс?!  — Не сатир меня занёс, а сам Зевс! — назидательно ответил Ликаону старичок, не обращая внимания на ухмылки пьяны в бородах-бородищах заляпанных. — Зевс обижать гостей не велит, бывает, что он и сам к смертным в гости зайдёт…  — Ага! Зайдёт! — расхохотался Ликаон. — Зевс зайдёт! Он зашёл к Инаху Аргосскому и понесла Инахида Ио сына Эпафа. Он зашёл к Агенору Финикийскому — понесла Агенорида Европа аж трёх сыновей! Он зашёл в медную башню Данаи Акризиды — родила та сына-богатыря! Там, где дочка красивая, или жена, или сестра хотя бы, там ты Кронида и жди! У меня же не жены, не дочки, только сыновей навалом, да и те не в Зевсовом вкусе: ему Ганимед Троянский, говорят, по сердцу и ниже ближе! Впрочем, ты-то не Зевс, так что что нам с того? Хочешь гостем моим быть? Ешь! — И кинул Ликаон старичку глиняное блюдо-тарелку с требухой свежей, дымящейся… Посмотрел старичок на требуху на тарелке: налилось кровью его лицо от гнева, зашевелились волосы на голове и в бороде его вроде как от ветра — а ветра нет.  — Ты тут что, вражий сын, тут творишь? — рявкнул старичок как молодой мужчина. — Людей как баранов ешь да режешь? Законы богов и людей оскверняешь?  — Плевал я на законы людей и богов! — рыкнул обратно Ликаон, на чудеса эти странные внимания не обратив. — Аз есть Ликаон, царь Аркадский! В Аркадии я тут бог, не Кронид-громовержец! А ну, ребята, тащите этого старого хрена на алтарь! Пришёл, понимаете, в чужой дом поесть задаром, да теперь ещё и поучает, с-скотина! Зашевелилась пьяная кодла, услышав слова привычные: пошла она тёмной толпой на старика — дело обычное… И исчез тут старик, блеснула молния, ударил гром — разлетелась толпа по углам, развалился дворец по кускам: был Ликаон и не стало. Да, но с той поры пошли слухи по земле эллинской, что Аркадия — это страна волчья, что волки там самые лютые во всей Элладе, что скотину рвут и людей не боятся; ну, да причём тут царь Ликаон?..

* * *

И вернулся Зевс на Олимп, и лицо его было суровым.  — Правда была на вашей стороне, — сказал он просто. — Забыли люди богов, но забыли и боги людей — вот по всей Ойкумене и пошли такие вот Ликаоны!  — Ну, а чья тут вина? Кто первым стал с нимфами и смертными забавляться? Любовница твоя, Ио, аж до Египта добежала, а египтяне её в Хатор переименовали, богиней деторождения сделали! — едко сказала Гера (её добрый Арес просветил).  — Ну стала так стала. Можешь за овода извиниться, — ответил Зевс. Гера пошла пятнами. Но прежде чем она могла что-то сказать, к Зевсу подбежал-подлетел Гермес.  — Батя, всех проверил, все здесь, все! — сказал гордо.  — Да? Давай посмотрим, — ответил ему Зевс и стал смотреть свиток. — Так, так, так… Э, а что тут делает Гелиос? В смысле понятно, что, но кто тогда солнечными конями правит? И тут за окнами дворца олимпийцев раздался гул. На весь мир надвигалась катастрофа.