Безответность

Венди лежала на его кровати. Оголенные колени высунулись из-под сбившейся ночнушки, белым срезом застывшей на бедрах. Прочерченные линии на конце нелепого платья сливались с золотистой кожей, такой теплой и манящей — неприлично открытой, он бы сказал. Викторианские девочки так не спят. Отчего-то Питер знал, что их ночнушки всегда идеально приглажены, а одеяло подтянуто к горлу, но уж точно не раскидано по всей кровати сминающимся комком под гладким телом, наполовину прикрытым, и кудри не рассыпаются над плотно взбитой подушкой. Он тряхнул головой, а наваждение не исчезло, шепча ему дотронуться до неё, и Питер коснулся призрачным легким движением до её запястья, которое горячим, поддающимся воском, опустилось на белую простынь. Иногда ему казалось, в особенно темные ночи, что простыни и одеяла, какие он расстилает для неё каждый раз, когда она по его прихоти оказывается в домике, стали намного белее, чем её ночнушка, проникающаяся серыми брызгами грязи. Почти что черными. Эта грязь, наверное, налипла на неё, пока Венди гуляла по лесу. Пэн хочет так думать, прикрывая глаза, в прошлом лунном свете скользя чужими пальцами, не его собственными, нет, по её изломанной детской хрупкости — она уже не превратится во взрослую, никогда не заимеет силы против него, не научится сопротивляться ему. Недозрелый плод, закупоренная молодость, отравленное яблоко, которое так и блестит красным румянцем, а на зубах горчит ядом, заставляющим давиться и желать ещё. Она прыгает пальчикам по его лицу во тьме, подбирается ко скулам, и он позволяет ей это всё баловство до тех пор, пока не перехватывает руки, принуждая её припасть к подушке — в особенно мрачные дни Венди вырывается, рычит, порой даже кричит, и ему становится в такие моменты так противно касаться её, что он отпихивает её к краю кровати и забрасывает одеялом, чтоб умолкла. Но она пинает его на пол, в порыве безумия разрывая метающимися по кровати ногами простыни, и достается даже Пэну: он лежит на спине и чувствует толчки, по инерции смещающие его на другой край. Он не реагирует на неё, клянется себе, что завтра же запихнет её в клетку и не застелет новых простыней, ещё белее, чтобы полюбоваться, во что же превратилась его любимая птичка. Пэн сдерживается от того, чтобы не заставить реветь её снова, пока она некрасиво вспухающим лицом уткнулась бы в подушку, но когда Венди заканчивает, с трудом отдаваясь в сон, Питер хватает её за руку и держит, позволяя пальцам слабо разжаться около её выступающих сине-фиолетовых венок из-под бледной вуали кожи и продырявенных ею веснушек, и он сам не засыпает. Он не знает, как отпустить её. Она не знает, как сбежать от него. В иные ночи Венди чрезмерно податлива, так, что ему даже страшно за самого себя, за неё, и он приказным тоном говорит ей отстраниться, а холод бегает ему по спине мурашками, не вырвавшийся наружу жар щекочет губы. Это она всегда выполняет с легкостью, по-странному клоня голову набок и отстраняясь от него в молчании. Питер не понимает, что за мысли у неё под русыми косами, которые она плела вчера от скуки, а он смотрел, как болтались её маленькие худые ноги над полом, тенями мерцая в туго обтянувшей их ночнушке. Он неистово желает, чтобы этот кошмар кончился, но не может сдержаться от страсти, говорящей ему запустить пальцы в её волосы, надавить на виски и шептать ей свое безумие, копаясь безобразно в размышлениях Венди, вертя их, как только ему одному захочется. Он касается её колена, излишне крепко обхватив для единичного прикосновения, и сдвигает его в сторону, наблюдая за Дарлинг с особым интересом. Её покорная кукольность, обусловленная сном, — когда она ещё будет такой? Питер присаживается рядом, оглаживая кругло выступающую чашечку колена, щекоча её по застывшим ссадинам и пересчитывая маленькие родинки, выглядывающие из-за внутренней стороны бедра. Всё равно спит. Так даже лучше. Венди и сопит тихонечко: собственное изучение её в этот миг кажется ему настолько мерзким и неуместным, что он одергивает руку как от электрического разряда. Она всё ещё была теплой — требовалось проверить. Его жена, умерев во сне, такой не была. Когда-то у Питера, то есть, Малкольма, поправляет себя он, определенно была жена: белокурая, с вострыми большими глазами, кажущимися черными издали, затягивающими куда-то всё дальше. Питер ложится на кровать, всё так же близко к Венди. Как же её звали — ну, его жену? Пэн недовольно хмыкает, не может вспомнить. У неё определенно было коротенькое невразчное имя, и она работала в кабаке официанткой, подносящей грязные кружки пива всем жаждущим. Питер (Малкольм, его звали Малкольм) играл тогда в карты за круглым столом, насилу выбивая шиллинги. Что зацепило его в ней? Обветшалое платье, скрывающее маленькое тело, должно быть, ещё меньше, чем у Венди? В ней ровно не отыскивалось ничего привлекательного: отсутствие макияжа на загорелом лице, выбившиеся из пучка на затылке пряди, пшеничными лентами окружавшие лицо. Она напоминала ребенка, а не женщину. Сломанного ребенка. Зато она так резко и звонко смеялась, как не смеялся больше никто другой. В ней была кипящая жизнь, которую, как он тогда думал, можно вызвать ещё, не погубить окончательно. Её хотелось починить. Но были ли годные у него для того дела руки? Старые, сморщенные, грязные, купающиеся в жирно взбитой пене пива, он ненавидел свои руки и жесткое лицо. Кажется, он сломал её ещё больше. Она расцвела ненадолго с ним, чтобы снова потухнуть, оставив Румпеля ещё малышом. Единственное, что у него от неё осталось, мальчик с таким же детским взглядом, как и у неё, с волосами чуть потемнее, русыми и шелковистыми. Он любил его, как когда-то любил и её, но они тянули его вниз. С Венди же он летал. Питер прижался к ней резко, изнывая от настоящей молодости, заключенной в её теле. Его птичка была вечна и прекрасна, с верой в сердце, сгодившимся и на звание «истинно верующей», не будь той гнили, которой он ранами на ней оставил. Питер больше, чем любил Венди. Он её ненавидел и желал, проклинал и благословлял. Его Венди могла быть разрушена внутри, но никогда — снаружи, и он впивался жестокими губами в её лицо, высасывая все соки, скользя царапающими полосами по бедрам, подбираясь ближе, ещё ближе. Он так и не увидел, что всё это время она не спала, притворяясь и теперь. Венди можно было пить до дна и никогда не напиться. Теперь его руки были чисты и молоды, идеально сильны, но ломали они похлеще, чем когда-либо раньше. «Только веселые, непонимающие и бессердечные умеют летать». Он парил с нею вновь, задирая ночнушку выше. Питер был весь в грязи и теперь марал её. — Что ты делаешь? — бесцветным тоном спросила она, одергивая ночнушку, которую он держал. Глаза смотрели в пустоту. Питер подавился то ли смехом, то ли кашлем, приподнявшись на локте в кровати. — А, ты даже не спишь, — привычно игнорируя её вопрос, улыбнулся Пэн. Он сглотнул страх, оповещавший о том, что всё это время она просто лежала, так непозволительно близко, когда его голова трещала по швам от мыслей. Но это ведь бред. Мыслей она слышать не могла. — Давно, — Венди повернулась к нему лицом, внимательно приглядываясь. У него стянуло всё тугой болью. Она тоже была всего лишь ребенком. Он ненавидел её и себя заодно за то, что в эти пронзительные мгновения он был не Питером, он был Малкольмом. Когда-то давно, отпуская Румпеля, Питер полагал, что никогда не будет им снова, решил, что начнет всё с чистого листа — а листок-то этот не исчез, так и ссыхаясь внутри. Какое уж там сердце, там дыра, а дыру всё так же тянет. Почему? Он не перестанет задаваться вопросом: почему? Питер отпустил всё, что можно. И не заметил, как подле своего плеча взрастил ещё одну слабость, смотрящую на него с подозрением. Он зло скривил губы, поражая её неконтролируемым страхом. Она потянулась к нему шептавшими что-то губами, которыми хотела стереть его гнев, а он читал с них только: «Как её звали? Как же её, черт возьми, звали, старый ты Малкольм?». Она мучила его, издевалась над ним, сама того не зная. Питер отстранился от неё так же порывисто, словно одарил плевком прямо в лицо, что загорелось у неё ещё большей болью. Он помнил только одно имя. Венди Мойра Энджела Дарлинг, приседающая перед ним в реверансе в первый же день в Неверлэнде, а теперь готовая цепляться даже за его рубаху, чтобы не упасть. Жалкая девчонка и не менее жалкий он. Он забыл всех ради неё и заставил забыть её. — Я думаю, тебе хорошо будет спаться в клетке, — кивнул ей Питер, показав оскал. — Что? — Венди притянулась к нему, будто не зная, что в ту же минуту он её больно оттолкнет, пожирая смеющимся взглядом выступающее непонимание в глазах. Абсолютное, тотальное непонимание. Потерянность. — Что слышала, — процедил сквозь зубы Пэн и схватил её за рукав, заставив чуть ли не прокричать, коротко и нелепо. — Почему? Почему? — затараторила она, так забавно пытаясь прильнуть к нему и улетая от этого ещё дальше. В голосе звенело измождение. — Что я сделала не так? — Всё так, — Питер махнул рукой на лестницу, подталкивая её к краю. — Хочешь, я... — Заткнись! — не выдержал он, сменив ухмылку резким гневом, закричав на неё почти так же, как она, когда он дернул её. Венди отшатнулась послушно. Он тоже хотел знать, почему, почему именно она, и никто ему не давал ответа — так с чего он должен давать его Венди? Почему та, с кем он летал, заставляла его ещё больнее, чем остальные, расшибаться об землю, в кашицу превращая зудящие мозги? Там она одна, и нет больше имени той закоченевшей жены, навсегда оставшейся сломанным ребенком. Он хочет сорвать свою голову с не слушающейся шеи, проследить пилой линию по кадыку — обрызгать их недостойное прошлое и не предназначенное будущее гудящей пустотой, а вместо того садит её, мечущуюся, а потом затихающую, в клетку. Она не держится больше за прутья с неиссякаемой верой, а тыкается спиной в заднюю стенку, провожая его тяжелым взглядом. — Вот и правильно, — глухо кидает она ему в спину. — Ты мерзавец, — Венди нечем крыть, и её слова — как лопающиеся пузырьки на воде, когда утопленный уходит под воду, чтобы затем расплыться кругами. — Не возвращайся сюда больше. Оставь меня наконец. Он не оборачивается, потому что в голове одно «почемупочемупочему» и «нет, Венди, ты не хочешь, чтобы я тебя здесь оставлял, ты боишься одиночества больше, чем меня», но он не смеет выдать и звука. Питер не может жить без неё точно так же, как и она без него — когда зависимость стала обратной? Понимание этого нежеланными искрами разгорается в голове, вплоть до пожара. Он бы сжег её, он бы её растоптал в безликую тень, если бы не знал, что точно так же, через какое-то время, он снова вернется за ней, и она или сдавит гордость и пойдет, либо он в принудительном порядке пригласит её. Оказывается, то, от чего ты можешь бежать всю свою жизнь, может настигнуть тебя однажды, совершенно непреднамеренно, например, в птичке, что наивно заточил в клетке ты сам, думая, что уж это тебе под силу контролировать. И вдруг обнаруживается, что он слаб даже для этого. Только смеяться что-то не хочется. Венди тоже не плачет — они оборачиваются на друг друга, не видя одинакового, ненавистного им обоим «почему». Почему ты? Почему я? Только Малкольм за них двоих смеется и плачет в подворотнях, раскладывая извечные три карты, одна из которых дама, и бурчит себе под нос нелепости. Тогда он ещё помнил, как её звали.