Целое

— Ты мне тогда соврал. — В чем же? — В том, что не волшебник. — Забавно. А подробнее? — Ты всегда приходишь, когда все плохо, а потом исчезаешь. — Я никогда не исчезал… Чужое присутствие Женя почувствовал сразу. Он еще даже не проснулся толком, не открыл глаз, но уже знал — в комнате есть кто-то еще помимо него. Постороннее присутствие ощущалось так явно, будто он обзавелся еще одним чувством в дополнение к пяти основным, и сейчас осязает человека с помощью ментальных волн. Странно, но ему было спокойно. Он не ощущал опасности за свою жизнь или имущество. Неизвестный кто-то не воспринимался как опасность, и, пока сонное сознание пыталось выйти на последнюю сохраненную точку, Женя мог слушать шаги и дыхание, а высокая температура, забитая лекарствами, способствовала полной расслабленности. Поэтому он даже почти не вздрогнул, когда волос на макушке коснулись до боли знакомым жестом и точно такой же знакомый, до боли, голос произнес: — Когда ты начнешь думать о своем здоровье? И все стало на свои места: шаги, дыхание, отсутствие ощущения угрозы… Невозможно бояться того, кто стал твоей частью, к кому ты тянешься так отчаянно и… И не дотягиваешься. Бежишь, раз за разом выпуская нить из рук, падаешь, теряя след и ощущая опустошение. Отдавая так много, а взамен, кажется, не получая ничего. Женя перекатывается на спину и открывает глаза. — Как ты попал в квартиру? — Сделал в прошлый раз дубликат, — Саша смотрит на него без капли смущения или вины, нежно вороша густые пряди. Но ведь вина должна быть, разве нет? Опять оставил одного, опять вырвал кусок плоти своим своевольным характером, тем, что думает только о себе. Так? Это ведь правда. Правда. Логическими рассуждениями полученный из вереницы фактов вывод. Тогда почему так сильно хочется назвать себя нытиком и до боли в пальцах сжать костлявые плечи? — То есть ты считаешь это нормой? В ответ слышится лишь усталое и ни капельки не виноватое фырканье. Женя опустошенно жмурится, наслаждаясь массирующими движениями. Он не может контролировать свое предательское тело, не может, особенно сейчас. После нескольких долгих месяцев пустоты. С этим человеком — не может. Это все так унизительно. Бросаться из раза в раз, хоть в голове и пульсирует постоянно здравая мысль — тебя банально используют. Он слышит, чувствует, как Саша опускается на корточки перед диваном. Пальцы пропадают с макушки, зато появляются на переносице и затем губах, заставив вздрогнуть. Ведут, чертят полосу, словно его всего разрезая на две равные части, одна из которых — глупа и хочет вновь вкусить сладкой боли и разочарования, вторая — здравомыслящая, понимает, что все это бред. — Игнорируешь меня? — мужчина перекатывает на своем языке рокочущее, глубокое «р», прекрасно зная, что у него это получается просто завораживающе — и особенно для Баженова. Его голос тих и вкрадчив, хрипл, им хочется заслушаться и упиться, умереть и больше никогда не сталкиваться с реальностью. И Женя именно это и делает, больше не задавая никаких вопросов и ни на что не отвечая. Ему хочется убежать и спрятаться, никогда не знать этого человека. Никогда не пытаться покурить на ступеньках питерского клуба. Палец все водит и водит по его лицу: очерчивает губы, смахивает испарину на лбу, щекочет веки и ресницы, давит на подбородок, пытаясь приоткрыть рот. Стирая границы решительности. Сметая баррикады, которые Баженов так судорожно строит в своем сознании в попытке сохранить то немногое, что осталось от его здравомыслия и душевного здоровья. Парень делает неуверенную, но успешную благодаря упрямству попытку подняться, оставляя Сашу задумчиво смотреть ему вслед. Идет на кухню и ставит чайник. С безразличным лицом застывает над плитой, гипнотизируя взглядом сверкающий округлый бок посуды, в котором он видит свое потрепанное отражение. У отражения покрасневшие глаза и обветренные губы, и это заставляет его усмехнуться. Таким можно восхититься на короткое мгновение, но не навсегда. Именно так у него все и произошло. Он почти контролирует себя, когда теплое худое тело прижимается сзади. Сильные руки берут в захват запястья, тянут в разные стороны, заставляя словно обхватить себя в попытке согреться, а на затылок начинают сыпаться едва ощутимые, но все равно неимоверно острые укусы. Он вновь себя почти контролирует, и дрожь, прокатившаяся по телу, остается где-то на уровне костей. Чайник свистит с надрывом, пока его шея расцветает странными, болезненными отметками, каждая из которых — словно жало ядовитого скорпиона парализует и отравляет, лишает воли, заставляя медленно и мучительно умирать. — Перестань пожалуйста… — Прости. Женя замирает. Он не верит в то, что только что услышал. Хочет, но не верит. Так не может быть. А даже если может — разве можно этому верить? Вместо укусов теперь — поцелуи. Вместо яда — лекарство. Вместо молчания и опустошенности — переполненность. Всем. Руками Саши, голосом Саши, запахом, дыханием, прикосновениями. Он водит носом по кромке роста волос и бегло, торопливо говорит своим хриплым, тихим голосом. — Я не предполагал, что все зайдет так далеко. Думал остановиться еще тогда, когда получил все, что хотел. А потом спустя какое-то время осознал, что этого мало. Что хочу еще. Что думаю о тебе — наивном мальчишке… Я не должен был… Продолжать это. Причинять тебе боль. Но вспоминал с каждым днем все чаще и больше. Не мог себя контролировать. Даже внезапно начал думать о том, как тебе плохо, — а в голосе горькая усмешка со странными надрывом. — Впервые у меня такое. Чтобы я переживал о чьем-то душевном состоянии. Но ты сумел выделиться. Чем-то зацепил. Ты мне нужен. Его разворачивают, берут лицо в чашу из рук и смотрят долгим пронизывающим взглядом, от которого по коже разбегаются мурашки. Жене хочется сесть или даже упасть и долго хохотать. — Хочешь еще? А потом… Что? Насытишься и опять уйдешь? — ему правда важно знать это. Баженов и так чувствует, что сказанное Сашей — правда. И его собственная фраза тоже правдива. Но ему нужно услышать. Такую сладкую ложь, которая будет гарантом существования их шаткого мирка. — Кажется, я не насыщусь никогда… — голос Васильева до ужаса проникновенный, в зрачках полыхает огонь самой Преисподней, он уже почти шепчет и стоит настолько близко, что Женя видит это пламя, это безумие, что заставляет радужку светиться, и этот свет пробивается сквозь херовое электрическое освещение. Он хочет поверить. И потому сжимает до боли, словно стараясь разорвать пальцами плоть, выдавить всю кровь и превратить кости во множество мелких осколков. Женя ощущает короткое чувство падения и просыпается. В комнате все именно так, как он и оставил перед тем, как отрубиться. Где-то на кухне тикают часы и капает вода из крана. Кошка спит в своей лежанке, на столике — россыпь таблеток и несколько бутылочек с микстурами. Он замирает и крепко зажмуривается, сдерживая горестный стон. Сон. Такой реальный, осязаемый, настоящий. Желанный и прекрасный. Выбрасывающий тебя на берег жестокой реальности подобно рыбе, которую течением переломало о валуны и обломки скал. Шевелиться не хочется, существовать — тоже. Часы как будто перестают тикать. По талии скользит рука и крепко обнимает, оттаскивая от края дивана. Женя оборачивается и видит Сашу. Тот явно вырвался из сна буквально на минуту чтобы, как наседка, проверить сохранность птенцов. Он помятый и привычно неопрятный. Теплый, костлявый, пропахший сигаретами. Настоящий. Реальный. Баженов счастливо выдыхает, чувствуя, как сердце пропускает пару ударов, и откидывается на мужчину, устраиваясь удобнее в этом неожиданном, но приятном жесте уюта и заботы. И потом посреди ночи он просыпается еще несколько раз — просто чтобы проверить, правда ли это все, а Васильев недовольно бурчит, но, тем не менее, беспрекословно позволяет сжимать себя в тисках. — Ты мне ребра переломаешь. — Просто не хочу, чтобы ты уходил. — Больше нет. Спи уже.