Не в сказке

9. На следующий день Мир появился в зале за десять минут до начала репетиции. Весь в черном, бледный, холодно-красивый, он поздоровался с актерами и отозвал Страхова-старшего в сторону. А через полчаса разговора покинул театр. — Антонина Сергеевна, меня нет ни для кого, — еще через час он стоял на пороге своего рабочего кабинета и оглядывал его так, словно видел в первый раз. Скривился и, неторопливо подойдя к стене, на которой висели его эскизы, принялся их безжалостно срывать. Клочки бумаги летели в корзину, усеивали пол. — Ратмир Дмитриевич!.. — ахнула женщина. — Что вы делаете?! Это же ваша коллекция для Монте-Карло! — она рванулась к нему, но он резко развернулся, и она встала, как вкопанная, встретившись с его глазами. Почти черными, бешеными. С огромной, как мир, виной и почти смертельной тоской. — Меня ни для кого нет, — повторил он без выражения. — И девочкам скажите, что могут быть свободны до тех пор, пока я их не позову. — Хорошо, — Антонина Сергеевна смотрела на него почти с ужасом. — Как скажете, Ратмир Дмитриевич. — Спасибо, — он улыбнулся и на мгновение снова стал тем теплым, светлым молодым мужчиной, почти мальчишкой, каким его знали и любили. — И созвонитесь с Роджером. Он понадобится мне завтра. — Да, конечно, — секретарь кивнула и вышла, закрыв за собой дверь. А Мир, казалось, ее даже не услышал. Взгляд провалился куда-то вглубь… Минута, две… Или час или два? Время растянулось. Но дрогнуло и снова понеслось, когда лица Мира коснулся солнечный луч. Он глубоко вздохнул, словно выныривая на поверхность и, подойдя к столу, взялся на карандаш. В рабочий кабинет господин Страхов вошёл, деликатно сдвинув ставшего грудью на пороге секретаря, точно божьего одуванчика там не было и вовсе. Ничуть не стесняясь, не чинясь, и без каких-либо колебаний. Наверное, окажись на его пути охрана — и через заслон вошёл бы. — Ты можешь объяснить, какого чёрта, Мир? — внешне он был спокоен, и только в глазах светилось бешенство. Пётр Страхов был в ярости. Мир оторвал затуманенный взгляд «грозовых» глаз от бумаги, пару мгновений смотрел на него, словно вспоминая, кто это, и снова вернулся к эскизу: — Спасибо, Антонина Сергеевна, можете идти. — Ратмир Дмитриевич… — женщина чуть не плакала, и Мир поспешил ее успокоить мягкой улыбкой: — Все в порядке. У вас не было шансов. Женщина только судорожно вздохнула и исчезла, прикрыв за собой дверь. Почти минуту в комнате стояла тишина, нарушаемая шорохом грифеля, а потом Мир ровно произнес: — У меня слишком много дел. Я не могу разорваться. — До этого у тебя как-то получалось, а теперь появилось слишком много дел и ты, и умный и красивый, не можешь решить которым предпочтение отдать? — угрожающе-мягко протянул Пётр. — Ну хоть мне-то не ври. Ты из той породы, которая замедляет время до двадцать пятого часа в сутках. Ты сдрейфил, любовь моя, сдрейфил. — Возможно, — Мир закончил эскиз и отложил его в сторону. — Ты сказал все забыть. Я всего лишь следую твоим советам, — сердце дрогнуло от этого «любовь моя», но Мир заставил себя выкинуть эти мысли из головы. — Забыть — не значит бросить к такой-то матери постановку. Блядь, Бикбаев, если не хочешь совсем меня видеть — так и скажи, — Пётр тряхнул головой и бедром оперся о рабочий стол. — Сам уйду, продолжу контракт в Израиле и всё. Но останься. Там останься. Ты же горишь на сцене! — Дело не в моих желаниях. Дело в моих возможностях. Ты четко расставил все точки и все очень хорошо объяснил. Я не вернусь в постановку, Петр. Меня в ней держал только ты, — Мир никогда не боялся быть откровенным. «Говори правду, — учил его отец. — Никогда не бойся быть смешным. Правда — твой щит и твое оружие». Рука поднялась… и опустилась, так и не коснувшись его щеки. Пётр сжал пальцы в кулак так, что костяшки пальцев побелели. Кажется, в наступившей тишине можно было услышать зубовный скрежет. — Мир, прошу тебя, вернись. — Я тоже просил тебя, — сквозь зубы выдохнул Мир, как зачарованный, следя за его рукой. — Вот только тебе было плевать, — он подался вперед, сжал его пальцы, рывком поднимая рукав его легкого летнего пиджака, открывая доступ к кисти. Провел кончиком пальца по смуглой коже, очерчивая кольцо вокруг запястья, а потом медленно поднял голову, улыбаясь. — Раздевайся. Не бойся, зариться на твою задницу я не буду. Пётр буквально выдрал руку из его пальцев. Быстро расстегнул пуговицу, сбросил пиджак на свободное кресло у стола. Потом настал черёд футболки. Тонкий белый трикотаж отправился следом за пиджаком. — Дальше? Мир окинул его внимательным профессиональным взглядом. — Да, — бросил коротко и гибко поднялся, выкидывая из головы все мысли, не касающиеся работы. Пётр коротко выругался, но, быстро разувшись, стянул с себя джинсы и застыл, не решаясь продолжать разоблачение. Бельё — хоть какая-то иллюзия закрытости. Дальше — только «блядская» дорожка, загар и зарождающееся возбуждение. Мир невольно облизнулся, глядя на его роскошное тело, а потом сдернул с одного из манекенов, стоящих у дальней стены рубашку. Джинсы и майку он взял со стола, на котором делал выкройки. — Надевай… Странная ткань ласкала руки. Тёплая, бархатистая, удивительно тонкая, она точно сама льнула к коже. Джинсы, если брюки вполне «джинсового» кроя из такой ткани джинсами можно назвать, сели плотно, в самый раз, ладно, по фигуре, не стесняя движений. Пётр вздохнул чуть спокойнее. Хотя… обтягивают они прилично. Ни черта не скроешь. Даже рубашкой не прикроешься. Почти прозрачный белый шифон. Белая майка. И всё. Пётр оделся и вопросительно взглянул на Мира. Тот усмехнулся, и уголки губ поползли вверх. А потом он просто шагнул к Петру… Руки все делали сами. Поправляли брюки, вдевали пояс, разглаживали ткань рубашки на плечах. Казалось, что Мир полностью сосредоточен на одежде и ему все равно, кто стоит перед ним. — Повернись, — Мир отступил на шаг, тянясь к большой коробке с аксессуарами. Цепь на ремень, тонкий серебряный шнурок, из которого проворные пальцы сплели замысловатый узор… — Бикбаааааев… прекрати, — Петр с трудом удерживался от того, чтоб не шарахнуться в сторону. Прочь от этих ласк, которые не ласки. — Не дергайся, — почти прошипел Мир, цепляя цепь к поясу, а получившееся замысловатое украшение — на уголок воротника рубашки. Отошел подальше, чтобы оценить получившуюся композицию и довольно улыбнулся. Просто и в то же время — изыскано. Тонко. По-летнему. — Идеально… Не хочешь сам посмотреть? Пётр обернулся, глядя на собственное отражение в зеркале. Пётр Страхов. Любимец женщин всех возрастов, предмет их тайных воздыханий, и не только их, был просто счастлив шагнуть подальше от одного греха. Поближе к другому. Хорош. Мир прекрасно, очень тонко улавливает грань между сексуальностью и пошлостью. Между утончённой простотой и нарочитой скромностью. И этот человек сейчас отражается в зеркале позади него. — Понимаю, почему за твоими авторскими шмотками месяцами в очереди стоят. Мир только хмыкнул и шагнул к нему. Одним ловким, слитным движением застегнул тонкую, сделанную специально по его заказу «молнию» рубашки почти до шеи. И Петр неуловимо изменился. Стал закрытым, почти загадочным. Вещью в себе. Еще одно движение, и на загорелой коже его запястья тускло засияла тонкая полоска простого серебряного браслета. — Из тебя выйдет отличная муза, Пьер, — в серо-зеленых глазах Мира словно тек жидкий огонь. По спине точно мураши забегали. Страхов вздрогнул и обернулся. — Для тебя? Только если ты вернёшься в театр. — Я похож на самоубийцу, Пьер? — Мир смотрел прямо в душу. — — Это значит — нет… — не вопрос. Утверждение. Пётр медленно отстранился и отошёл от него. Расстегнул молнию, аккуратно снял рубашку, не поленился даже дойти до манекена и повесить её на место. Футболку и джинсы он сложил не менее педантично, разгладив каждую складочку. Собственные шмотки казались грубыми и неуклюжими, хоть и сидели на нём… хорошо. Просто хорошо. Добротные правильные вещи. Без души. — Что ж… — Это значит, что ты затрахал меня, Страхов, — Мир усталым жестом потер виски, закрывая глаза, в которые словно песка насыпали. — Ты никогда не врал мне. Никогда. А это значит, что твои слова о том, что я — всего лишь твоя блажь, мальчик на ночь — правда. А я не настолько хороший актер… И играя Дориана, я вряд ли смогу забыть, кем я был для лорда Генри. — Любовью был, — шепнул Пётр, мимолётно коснувшись губами его лба, и шагнул к выходу. Мир вздрогнул от этого касания. Вскинулся, глядя ему в спину с отчаянием и обреченностью: — Тогда когда ты соврал мне, Петр? Когда?! — Когда понял, и было уже поздно что-то менять, — он открыл дверь и на короткий миг замер на пороге, потом обернулся, и, улыбнувшись ему одними губами, выдохнул: — Удачи, грешный мой. У тебя всё будет хорошо… — Не будет, — Мир покачал головой, подходя к нему и закрывая дверь. — Уже не будет, — рывок и губы прижались к губам, целуя больно, безжалостно. Ни капли жалости. Ни грамма… Пётр только тихо застонал, а потом вдруг обнял его за талию, крепко прижимая к себе, на сей раз безоговорочно позволяя вести себя в поцелуе. — Что же ты делаешь, Мир… что ты делаешь со мной?.. Мир оторвался от его губ и зарылся лицом в шею, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Убиваю… И тебя и себя… Ты нужен мне. Я не знаю, как это возможно, не знаю, что происходит со мной. Я люблю Макса, больше жизни люблю, но и ты мне нужен. Это самоубийство, я знаю. Знаю, что нужно попрощаться один раз и навсегда, но отпустить не могу. Не могу, слышишь? — Слышу, — Пётр задыхался, как после быстрого бега, обнимая его сильно, как только мог. С грубоватой нежностью ерошил светлые волосы и не мог, не мог себя заставить разжать объятия, оттолкнуть этого совершенно ненормального человека. Такого яркого. Такого прекрасного. Такого желанного. — А я не хочу уходить… Должен, но не хочу. — Это будет больно, Пьер, — еле слышно произнес Мир, глядя поверх его плеча на город, залитый солнечным светом. — И я, скорее всего, свихнусь еще больше от чувства вины. Но я хочу хотя бы изредка видеть тебя не только в театре. Ты изменил мою жизнь. И без тебя теперь она не будет полной. — Я твою жизнь с ног на голову перевернул, — болезненно улыбнулся Пётр. — Я доставал тебя, преследовал как маньяк, но ты всё равно хочешь видеть меня? Ты гуманист, Бикбаев. — Я святой, как говорит Макс, — улыбка Мира была отражением. — С твоим отцом мы сошлись на полутора неделях, пока я не закончу с подготовкой. А потом… посмотрим. — Нет, не святой. Грешный. Хотя, большинство святых сначала были грешниками. За очень малым исключением. Так что может он и прав… Возвращайся, мне очень не хочется снова сдвигать в сторону твоего божьего одуванчика, чтобы увидеть тебя. — Я не хочу ничего обещать, — Мир улыбнулся, глядя на него. — Ты сорвал репетицию? Или все-таки отыграл свои сцены? — Хорошо иметь отца-режиссёра… — шепнул Страхов в его губы. — Я просто попросил перенести мои сцены с дядюшкой на завтра, тем более что «дядюшка» как раз застрял в пробке. Мир тихо рассмеялся, ероша его волосы: — С тобой хорошо… Но, похоже, мне все-таки придется выставить тебя, — мягкое касание кончика пальца к скуле. Провести вдоль, очерчивая ее… — Только забери то, что мерил. — За работу музой причитается гонорар? — выгнул бровь Пётр. — Я думал, это для твоей коллекции. Дрессировать для подиума не начнёшь? Хотя нет, я немножко не той комплекции… на вешалку не похож. — Просто ты единственный, кто выглядит в этом действительно хорошо, — Мир с тоской вздохнул, оглядывая обрывки эскизов, валяющиеся на полу. — И нет, эту коллекцию я на показ не повезу. А ты бы согласился пройтись по подиуму? — Не знаю. Правда. Я привык работать на камеру, но это даже не театр. Фотосет для журнала — пожалуйста, но топать по подиуму под взглядами всех этих акул… Я не манекенщик. — Ладно, забудь, — Мир вздохнул, отстраняясь. — Хотя ты бы произвел впечатление… Я бы сшил что-нибудь специально для тебя. — И поволок бы с собой в Монте-Карло? — Пётр широко улыбнулся. — Мир, худшего палева просто не придумаешь. Всё равно, что на лбу написать «Это мой любовник». Ты же Макса за собой не таскаешь? Мне хотелось бы поехать. И пройти там в том, что ты сошьёшь. Но это самоубийство. — Макс не может ходить по подиуму из-за ноги, — на лицо Мира легла тень. — И он, как никто, знает, что я разделяю работу и все остальное. На своих моделей я смотрю только с точки зрения модельера и не более того. И он об этом отлично знает. Иначе все это, — он обвел кабинет широким жестом, — закончилось бы, так и не начавшись. — Но я — не твоя модель. Коллега, бывший лучший друг твоего любимого человека. Это паранойя, Мир. Просто паранойя. Ничего. Мы не о том спорим. Я так понимаю, ближайшие полторы недели тебя лучше не трогать вообще? — Большинство моих моделей — люди с улицы. И мне, как модельеру, все равно, откуда моя модель — из ресторана напротив, где она работала официанткой, или из модельного агентства. Ладно, я понял, на тебя я могу не рассчитывать. И все же — жаль… — он немного помолчал, о чем-то раздумывая. — Я не знаю, что будет в эти полторы недели. У меня может просто не быть времени на то, чтобы домой вернуться и ночевать придется здесь. Я не знаю, Пьер. — Интересная перспектива, но нет… не хочу, чтобы заглянувший к запропавшей половинке Макс увидел… — Пётр усилием оборвал себя и заставил картинку в голове погаснуть. Организм всё настойчивее просился в холодный душ. — Я хочу поехать, Мир, правда. — Тогда приезжай. Просто так приезжай, как зритель. Мне… понадобится поддержка, — Мир криво улыбнулся. — Ну, пока что время есть, — Страхов вздохнул. — Мне пора идти. А тебе пора работать. Может «дядюшка» до театра уже добрался. Отпустишь меня? — Отпущу, — Мир присел на уголок стола, не заваленный бумагами, и улыбнулся неожиданно светло. — Чему ты улыбаешься? — Пётр склонил голову к плечу, глядя на него. — Не чему, а кому. Тебе. Уходить не хотелось. От слова совсем. Просто теперь стало спокойнее. Может потому, что они оба пришли к какому-то решению? Пётр положил руку на дверную ручку, и, уже делая шаг назад, одними губами вытолкнул: — Люблю тебя. Серые глаза вспыхнули от эмоций, которые словно взорвались внутри Мира. — Спасибо… Дверь за Петром закрылась, и Мир опустил голову, кусая губы. Внутри огненным цветком расцветала боль. Мир потерянным взглядом обвел стол и потянулся к телефону. Поколебался немного, а потом все-таки набрал номер отца. Дмитрий Амиризович ответил не сразу. Сначала было слышно, что трубку сняли, но звук был приглушённым, точно ее прижимали к груди. Был слышен тихий смех, непродолжительная возня, потом — тихие шаги, и звук закрывшейся двери. И только потом ответили: — Привет, сын. Как ты? — Жив, — Мир улыбнулся тепло, почти нежно. — Мне нужно поговорить с тобой, пап. — Ну и конечно, это не телефонный разговор, — так и кажется, будто господин Бикбаев-старший понимающе кивает и улыбается, даже не видя, чувствуя улыбку сына. — Приезжай, мы решили сегодня устроить выходной. Или… Разговор тет-а-тет? — С папой Владом на ЭТУ тему я пока еще не готов разговаривать. Так что да, только мы с тобой. Когда мы можем встретиться, чтобы потом тебе не пришлось отвечать на вопросы? — Давай сейчас. Я отправлю папу Влада в кондитерскую, и мы сможем с тобой побеседовать. — Дима вздохнул. — Что-то случилось, Мирка? — Да, — Мир слез со стола и завертелся по кабинету, собираясь. — Ничего страшного, но я сойду с ума, если не поговорю с тобой. — Только не спеши. Я никуда не денусь, а Влад пойдёт в кондитерскую ровно тогда, когда ты будешь на подъезде. Так что не торопись. Я тебя жду. — До встречи, пап, — Мир отключился и вышел из кабинета. А спустя почти сорок минут подъезжал к дому. Небольшой, но очень уютный, скрытый от соседей и просто любопытных глаз зеленью, в изобилии росшей вокруг него, он казался островком уюта и спокойствия. Машины Влада не было, значит, на крыльце Мир с ним не столкнется. Он… действительно не готов смотреть ему в глаза. Было стыдно. Влад был единственным человеком, перед которым ему было стыдно за все, что он натворил. Дверь была открыта, и Мир не стал звонить. Просто переступил порог и тихо позвал отца. Дима вышел, балансируя чашечкой свежесваренного кофе, который и поспешил вручить сыну. Домашний и уютный. Таким его знали очень немногие. Потрёпанные джинсы, свободный реглан с длинными рукавами. Он мёрз, даже когда было тепло. Может потому Влад и трясся над ним до сих пор. Хотя, если вспомнить, как старшие выглядят, когда они вместе, становится ясно: за прожитые совместно десять лет их отношения не поменялись ни капли. Они по-прежнему вместе. Дима обнял сына и, сопроводив его в гостиную, усадил на диван. — Кайся, малыш. Что произошло? Мир сделал короткий глоток и отставил кофе в сторону. Покусал губы, а потом вдруг потянулся к отцу, кладя голову ему на колени. Сжался в комок, закрыл глаза и, чувствуя родное тепло, начал говорить. Рассказ был недолгим. Мир говорил про себя, Макса, Петра… Не пытался ни оправдаться, ни вызвать жалость. Он просто… говорил. -…я так запутался, пап. Я не знаю, что мне теперь делать, я не знаю, что со мной. Я люблю Макса, он — моя жизнь. Люблю. Но и без Петра я теперь тоже уже не я. Как это возможно, пап? Дима обнимал его, гладил спутавшиеся волосы и слушал. А когда Мир затих — тяжело вздохнул. — Хотел бы я сказать, что не понимаю. Понимаю прекрасно. У меня тоже был такой человек. Человек, который был мне искренне интересен. Нас связывали странные отношения. И Влад об этом никогда не узнает. Потому что Влад — моя жизнь, а Илья…… у нас были общие интересы, у нас было много чего. Он любил меня. А мне с ним было просто. Мы всё ещё видимся с ним. Иногда. Очень редко. Потому что у меня есть Влад. Макс твоя половинка. Но со временем ты меняешься и те впадинки в тебе, которые появились не так давно, он заполнить не может, равно как и ты не сможешь заполнить собою всего его. И тогда находятся те, кто делает это. Незаметно, но делает. Я понимаю, тебе тяжело, и Макса обманывать ты не хочешь, потому и разрываешься. Но я не знаю как по-другому. Мир крепко зажмурился. Слышать такое признание от отца было… странно. Но оно сделало их еще ближе. — Я никогда не врал Максу. Иногда мне хочется ему рассказать, все рассказать, чтобы не сходить с ума от вины. Но потом я понимаю, что он — не простит. И тогда я его потеряю. Навсегда. Будь это случайной связью, просто кто-то на одну ночь… Но ЭТОГО он мне не простит. Скажи, что мне делать, пап… Я такой слабый… — Я бы сказал — напейтесь втроём, и как-то всё разрешится. Но не уверен, что оно действительно разрешится. Пётр действительно хотел забыть Макса, и сделал это. Сойдись вы все вместе, и всё может запутаться ещё сильнее, — Дима на секунду губами коснулся его виска. — Однажды мы уже напились втроем, — Мир горько улыбнулся. — И это разрушило все отношения, которые были у Макса с Петром. Я не хочу… Спасибо, пап, — он нехотя поднялся. — Спасибо, мне действительно легче, хоть я и все равно не понимаю, что делать. — Всё зависит от тебя, малыш. Никто тебе не подскажет что делать. Даже я. Видит бог, я хотел бы взять ответственность за твою жизнь и твои ошибки на себя. Но это невозможно. Я люблю тебя, Мирка, — Дима кончиками пальцев погладил его по щеке и со вздохом поднялся на ноги. Он был по-прежнему очень красив, этот мужчина. Даже в свои пятьдесят он по-прежнему не выглядел на свои годы. Но время отменить нельзя и стереть его следы с чуть усталого лица невозможно. Мир опустил взгляд и поднялся следом. — Мне пора, а то папа Влад вернется, — улыбнулся благодарно, обнимая отца. — Спасибо, — отвел прядку от его лица, заправляя за ухо. Нежно коснулся губами лба и вышел из дома. Легче. Действительно легче. Растерянность ушла. Но страх и вина разрывали сердце… Спускаясь к машине, Мир набрал Макса. Дождался ответа и выдохнул в трубку: — Родной, я хочу провести этот день с тобой. — Если ты сейчас приедешь и сопрёшь меня у моих хореографа, постановщика и художника по костюмам, я буду тебе бесконечно признателен, особенно если ты приедешь до того счастливого момента, когда мою дверь станет штурмовать спонсор, — Макс шутил, но говорил на полном серьёзе. — Держись, я еду, — Мир улыбнулся, садясь за руль и переключая гарнитуру. — И все-таки ты бы отправил ее к моему отцу. А то так я скоро ревновать начну. — Папа Дима — тяжёлая артиллерия. Он одним только взглядом её нокаутирует, — рассмеялся Макс. — Но когда я наконец добью сценарий «Винтажа» я уговорю его лично поработать выбивателем денег для съёмок. У него это офигенно получается. У меня практики маловато… — О, да, он мастер, — Мир выехал на трассу и прибавил газу. — Ладно, Макс, держись там, я скоро за тобой приеду.

***

Две недели в его отсутствие в театре прошли, в общем-то, спокойно. Не считая парочки аншлагов, когда в спектакле играл Дима, грохнувшейся декорации, по которой Снегурочка скатилась на сцену, прочно вошедшего в обиход коллег «Мужик пришёл» и Арины, которая обрывала телефон и задолбала всех, кого до этого момента ещё не успела задолбить. В общем, в театре на Малой Ордынке всё шло своим чередом. — Нет уж, это МОЙ спектакль, и мне решать. Считайте меня тираном и сумасбродом, но костюмы я хочу нетривиальные, и классику мы сюда впихивать не станем. Как вы себе представляете по ТАКИМ декорациям мотаться вот в ЭТИХ костюмах?.. — Максим Всеволодович, к вам Арии… — Пусть подождёт! — рявкнул в селектор Макс и обвёл взглядом присутствующих. — Чаю? Сигарет? Все трое коллег переглянулись и дружно заржали. — А не сыграть ли нам в "Крокодила"?.. — В следующий раз, — Мир распахнул дверь и тут же захлопнул ее за собой, отрезая кабинет Макса от приемной. — Добрый день, господа, — шикарно улыбнулся присутствующим, и перевел взгляд на Соколовского. — Я похищаю вашего режиссера, спасаю ваши нервы и освобождаю вечер. Возносить мне молитвы благодарности не обязательно. — Падать на колени, хвататься за ноги и орать «спаситель вы наш» тоже не стоит, — фыркнул Макс, выбираясь из-за стола. Подхватил сумку, в которой таскал распечатки, наброски и всякие так необходимые документы и, помахал ручкой широко улыбающимся коллегам. — У меня чудовищно важная встреча с нашим любезным худруком, так что если будут звонить и настоятельно спрашивать — всё завтра, всё-всё завтра, — вещал Макс, выйдя в приемную — Завтра! Сейчас не могу. Дмитрий Амиризович вызывает, завтра я сказал! Ратмир Дмитриевич, только после Вас… — Спасибо, Максим Всеволодович, — Мир наткнулся взглядом на недовольно смотрящую на него женщину и нахмурился, радуясь тому, что Макс за его спиной. Это и есть спонсор? Макс захлопнул за ними дверь приёмной и почти бегом рванул по коридору. Иногда эти стены напрягали его просто чудовищно. — Фух… люблю их, но они, когда собираются вместе могут быть такими засранцами. Мир только закатил глаза и втолкнул его в лифт. Прижал к стене и впился в губы голодным поцелуем. — Попался, Соколовский. На этот вечер ты только МОЙ, — чмокнул кончик носа и отстранился. — У меня начинается жаркое время, поэтому сегодня ты только мой. — То есть потом ты собираешься сесть на диету и на таковой держать и меня… Жесть, Бикбаев, — как всегда, когда ОН так делал — дрогнули колени. Макс судорожно выдохнул и облизнул губы. — Судя по тому, что я видел, тебе вряд ли придется скучать, — Мир погладил внутреннюю сторону его запястья и вышел из лифта. А спустя пару минут он уже садился за руль машины. Память ударила картинкой — яркой, бесстыдной и волнующей, и щеки Мира окрасились нежным румянцем. Сердце сладко дрогнуло, а потом заскулило от боли. — Я переживу. Мне главное переговорить с Ариночкой, остальное — ерунда, — Макс присел рядом, на сей раз решив проигнорировать собственную машину. Пристёгиваться не стал. По давней традиции водитель пристёгивал пассажира и непременно целовал. Но Мир пристегивать его не стал. Завел машину и, ударив по газам, откатил машину подальше от глаз, под тень от стены. Заглушил мотор и, потянувшись к Максу, прижался к губам. Подарил сладкий поцелуй, скользнул по шее, чуть прикусил кожу на ключице, запуская руку под рубашку. — Мир… — сдавленно выдохнул Макс, пропуская сквозь пальцы его волосы. — Что ты творишь, светлый мой?.. — Люблю тебя… — Мир теребил его пуговицы, покрывая поцелуями открывающуюся кожу. — Просто люблю… — Хочешь… прямо здесь? — Макс комкал его рубашку, лаская плечи и спину. — Тогда откинь сидения. — Спасибо за подсказку, любимый, — Мир целовал его, когда спинка ушла вниз. Он придержал Макса на руках, а потом мягко уложил. Лизнул губы и заскользил вниз. Мешал руль, рычаг, «торпеда»… Но Миру было все равно. И когда с мягким звуком вжикнула молния, Мир только облизнулся, касаясь губами нежной кожицы. — Самый голодный человек в мире… — простонал Макс, выгибаясь в его руках. Сказочно, волшебно хорошо. Давненько ТАКОГО экстрима у них не было. Машины, центр города, двор театра, белый день и они, занимающиеся любовью. От одной мысли об том стало жарко, а гормоны в крови буквально вскипели. — А тебе не нравится? — Мир оторвался от своей игрушки и принялся покрывать неторопливыми поцелуями живот и грудь. — Я обожаю тебя… — Макс потянул его на себя, впился в губы, лаская, покусывая, жадно, жарко, точно до этого не целовались они, как два подростка. Всем телом потёрся о Мира, тихонько зашипел, когда напряжённой плоти коснулась ткань джинсов. — Тише, — Мир рассмеялся, поглаживая его плечи, лаская скулы. Поцеловал мягко и, выскользнув из его рук, поцелуями спустился вниз. Провел языком вдоль ствола и принял его в себя. — Бооооже… — Макса выгнуло над сидениями аркой. Пальцы заскребли по обивке сидения. Закусив губы, чтоб не закричать, он жмурился, метался, сдавленно стонал. — Мир… миленький… хороший… Собственное возбуждение накатывало на Мира мягкими волнами, но не мутило рассудок. — Сейчас, Макс… — сильнее, резче, почти больно. От крика Макса зазвенело в ушах… — Ты вкусный, — Мир собрал все до капельки и, подарив тихо стонущему от полученного удовольствия любимому поцелуй, выпрямился и взялся за руль. Пара глубоких вдохов-выдохов и можно ехать. — Это только начало, родной, — опухшие губы с красной каймой улыбались. — Ты мой до утра…