satoshi

– Эх, тянку бы сейчас, – тоскливо протянул Паша, смахивая очередного комара с голой коленки. Берег реки кишел мелкими тварями, но это не портило тихого летнего вечера, розовой дымкой опускающегося на Елец. Сережа, сидевший рядом, услышав старую тему, раздраженно закатил глаза: – У тебя было множество шансов! Но ты умудряешься их систематически проебывать. Да у тебя талант, Пашок. – Все они какие-то изворотливые, бабы эти, – обиженно пробурчал Краюшкин, – отвернешься на минуту – и её уже какой-то другой самец кадрит, неправильно это. – Это всё потому, что ты такой тормоз, – в голосе Голикова проскочили нотки нежности, но Катровасер этого, конечно же, не заметил. Он никогда ничего не замечает. Вот и сейчас, выдергивая несчастные травинки в попытках выместить всю сексуальную неудовлетворенность на природе, он не заметил, как огромный наглый комарище позарился на его шею. Сережа улыбается. ШЛЕП Звонкое эхо мощного хлопка проносится над речкой. Секунда затишья вмиг оборачивается болезненным воем Катровасера и громким смехом победителя ЕЛЕ-ЕЛЕ баттла. – За что, мудак?! – рука Катры метнулась к шее, потирая место удара, – У меня аж глаза заслезились! – Я, между прочим, тебя от потери крови спас, – сквозь смех проговорил Сережа и показал ладонь с расплющенным тельцем насекомого, которого тут же вытер о траву. Невзирая на акт спасения, Васер всё равно выглядел возмущенным. Голиков посмотрел на него – вот он сидит в профиль и закидывает голову, пытаясь загнать слезы обратно в серые глаза, длинные ресницы при этом слипаются от влаги, а на загоревшей шее отчетливо красуется красная отметина Сережиной ладони. Как клеймо. Частная собственность. Его собственность. Сережа нервно выдохнул. Он, в отличие от друга, не собирался упускать момент. Рука сама тянется к пятну на коже и Похоронил осторожно касается его пальцами. Краюшкин дергается, как кот, избегающий поглаживаний, его удивленный взгляд пересекается с решительным взглядом напротив. Зрачки обоих расширены. Паша бы спросил, что за хрень, но почему-то слова застряли в горле, появилось то самое ощущение загнанности, которое возникает только перед девками, и он лишь неуверенно застыл. Сережа ладонью обнимает парня за шею и поглаживает покраснение большим пальцем. Тот напрягается – под пальцем проступает вена. Момент растягивается, но никто не произносит и слова. «А ведь я даже не пьяный», проносится в голове Катровасера, когда тонкие губы друга мягко прижимаются к его губам, вовлекая в долгий влажный поцелуй с кислым привкусом ежевики. Сережа придвигается ближе, ладонь ползет вверх по загривку и ерошит короткие волосы, отчего по коже разбегаются приятные мурашки. От него пахнет чем-то неуловимо летним, комбинацией дыма и ягод, схлестывающейся со свежим запахом зелени и реки. На настойчивость языка Паша отвечает аккуратно и тихо, неуверенно впуская его в рот, будто всё ещё не может определиться, нравится это ему или нет. Он целуется зажмурившись и чуть отводя голову, заставляя Голикова тянуться за ним, класть вторую руку на талию и притягивать еще ближе, чтобы кожа к коже, дыхание в дыхание, московскому финалисту явно хотелось большего. Катро был таким своим, думал он, родным и домашним, что кусать его покрасневшие губы, смотря на дрожащие ресницы, казалось правильным. Единственно правильным. – Скажи честно, ты скучал по мне? – прервав поцелуй, шепчет Сережа в шею друга. – Рад, что я вернулся? Васер дышит прерывисто, широко распахнув глаза, – губы на шее уже явный перебор. Замечая это, Сережа довольно улыбается и ведет языком невесомую дорожку от места удара до уха, получая нужный результат – Пашка стонет на выдохе; хрипло отвечает: – Конечно. Конечно. Никакие баттлы в Питере не заменят уютные прогулки по ночному Ельцу, где они рыскали в поисках девушек, наслаждаясь компанией друг друга. Душевные разговоры, семечки на двоих, пьяные разглагольствования Голикова о жизни – этого столице не отнять, всё это навсегда останется в маленьком городе. Паша отстраняется. Глаза у Похоронила слезливые, трогательные, Тирэпс верно подметил, но сейчас они блестят возбужденно и уверенно, придавая лицу какое-то особенное выражение. А вот шмотки все равно дорогие. – На что засмотрелся? – Сережа поймал блуждающий по нему взгляд парня. Тот тут же смутился. – Не пристало мажору с бичом целоваться, – в шутку говорит он, опуская глаза на примятую траву, и Пох тихо смеется: – Не пристало победителю лузера заваливать, но смотри, как я это сейчас сделаю. И он выполняет обещание. Трава под спиной мягкая, но редкая, потому острые лопатки упираются в землю, затылок ложится на заботливо подставленную ладонь, а старая футболка тут же покрывается пылью. – Хитро выбрал позицию, – шепчет Катро, пока Сережа сидит на бедрах, прижавшись как можно сильнее, и покрывает засосами его шею. – Чтобы вещи твои брендовые-то не загрязнились. Голиков остановился: – Ты же сверху не будешь знать, что делать, омега. Смирись и наслаждайся положением. Вот, что Москва с людьми делает. А впрочем, Паше это даже нравилось. Летний вечер явно не нуждается в подогреве, потому им слишком горячо – особенно от прикосновений пальцев к голой коже. Катро притягивает Похоронила за футболку, не оставляя и миллиметра между ними, и победитель третьего сезона чувствует, что задыхается от волны жара, исходящего от тела под ним, еще немного – и от соприкосновения тел пойдет искра буря, безумие. Вдруг Сережа задевает выпуклость на жесткой ткани шорт, и Васер шипит ему в зубы. – Как же легко тебя завести, – полу-удивленно, полу-восторженно говорит Голиков, накрывая пах ладонью и тут же слыша, как Краюшкин таит дыхание. – Надеюсь, доставить удовольствие будет так же легко, – сладко улыбаясь тянет он, расстегивая единственную пуговицу, стаскивая шорты парня до колен, а затем отправляя туда же трусы. Не теряя ни секунды, он сразу берет Пашин член в рот, чем вызывает отчаянное «Твою мать!» на выдохе. Пашка выгибается, хватает воздух ртом, цепляясь руками за траву под ним, пока Похоронил, обильно смочив слюной, заглатывает член целиком и сосет так старательно, что питерский полуфиналист, зажмурившись, видит звезды. По окончанию акта ему даже не приходит в голову простонать имя Сережи или хотя бы с придыханием предупредить того о разрядке, нет, он изливается парню в рот, чуть подрагивая и сжимая кулаки. Голикову это, естественно, не по вкусу – он морщится и молча сплевывает на желтую траву, но этого недостаточно, потому приходится идти к речке, чтобы прополоскать рот и умыться. Катре стыдно и боязно, в мыслях проносятся года дружбы, перечеркнутые после сегодняшнего события, флэшбэки на несколько минут ранее и вовсе вгоняют в краску, поэтому Похоронил, вернувшись, застает Васера всё в той же позе со спущенными шортами и дико красного. Капли речной воды стекали по шее на футболку, оставляя разводы, но Сережу это мало волновало, ведь перед ним было зрелище, на которое без смеха смотреть было невозможно, – его друг лежал загнанный и бордовый, с лицом, будто его поймали на страшном преступлении. – Застегивайся уже, – ухмыляется Пох, – ты же не хочешь повторение истории с пауком. Паша суетливо приводит себя в порядок, отряхивается и осматривает одежду с разных сторон, пока Сережа не прерывает его, подходя вплотную, беря за подбородок и легко целуя в губы. Его лицо мокрое, с ресниц на Пашины щеки падают капли, проскальзывая в изгиб слившихся губ, и далее разбиваются о сухую землю. Отрываясь, он тихо говорит: – Завтра вставать рано. Это намек. Паша понимает. – Хорошо. Под нытье роящихся комаров они бредут домой. Победитель и проигравший. – Хочешь шаверму? – У меня с собой только монетки. – Я угощаю. – Мажор, – и теплая усмешка. Вертящаяся на языке Голикова очевидная ответная колкость не звучит, он прикусывает её и смотрит на приближающийся закатный Елец. И просто берет Катровасера за руку.