Часть 1
30 сентября 2016 г., 00:39
Akira Yamaoka – True
— Сука, блядский род! — Хочешь сдохнуть от столбняка или еще какого дерьма? Осознание того факта, что раненной рукой я еще и о грязную землю опирался, дошло до меня, увы, не так сразу. И только когда начало неприятно саднить, когда мелкие веточки, грязь и влажные листья уперлись в рваную рану, я ощутил, насколько мне, черт возьми, больно, так что мат из моего рта как гнилые зубы посыпался. А брюнет сверху только криво ухмылялся, роясь параллельно в своем, казалось бы, бездонном рюкзаке. За эти два дня что он только оттуда не вытаскивал, прямо таки мисс Гермиона, мать ее, перемать, Грейнджер, у которой любое дерьмо будет обязательно при себе. Мысленно я его прозвал Гермионой, а когда заикнулся вслух, то едва не словил пиздюлей. Пока Такер занимался обработкой раны, что я получил благодаря своим кривым ногам, я запрокинул голову к небу и тяжело выдохнул уже прохладный, влажный воздух. Пахло сыростью, затхлостью, лесной воздух был буквально пропитан уже поздней осенью, и деревья с такими редкими листьями делали это местечко еще более жутковатым. То, как мы здесь оказались, можно считать простой прогулкой. Прогулкой двух недодрузей одноклассников, которые по окончании школы решили весело провести время, да вот только в процессе сборов потеряли всех своих товарищей: эти мудаки внезапно осознали, что им надо готовиться к колледжу, в то время как я, Кеннет МакКормик, и Крейг Такер решительно положили на это дело большой, длинный и необрезанный, и оттого сейчас вдвоем тусовались в этом месте. В лесу, за тысячи миль от родного города. В таком осеннем лесу. Наши два месяца прогулки затянулись в четыре, наша поездка в никуда стала роковой, потому что мы отстали от группы туристов и потерялись. Во всяком случае, в этом меня уверял сам Такер, но, а я был этому только рад, потому как кармашек в рюкзаке грел небольшой склад запрещенных веществ, что я все это время собирал из разных городов, скажем так, на память. Рана уже не ныла, и на мое лицо натянулась столь привычная для этого мира ухмылочка. Никаких «спасибо», только короткий никому ненужный поцелуй в щеку. И гримаса якобы отвращения. Крейг Такер забавный. — Ты мой храбрый принц, — и смеюсь, и невероятное счастье разливается вязкой патокой по всему телу.***
— Ты можешь чуть меньше тратить этой штуки? Нам отсюда еще как-то выбраться надо, — пихает импровизированной кочергой обгорающее полено, пыхтит себе недовольно, а сам даже ни разу не замечает, как лихорадочно блестят в полумраке его серые глаза. Не то уже накурился, не то он тащится от этого приключения. Сам Крейг никогда в этом не сознается, зато я все знаю, все вижу на этом вечно хмуром личике. Многие свято верили, что он бесчувственный, холодный, невероятно закрытый человек, но как же плохо они его знали, как мало знали способов раскрепостить такого человека — это забавляло, верно. Забавляло, когда Такер, посасывающий пиво, игнорировал свою бывшую пассию, что без конца пыталась привлечь к себе его внимание своей новенькой откровенной блузочкой. Какие глупые, глупые создания. Ухмыльнулся и, повернувшись обратно к дороге, шумно вздохнул. — У меня еще три катушки, — натягиваю цветные прочные ленты на деревья — мы не можем плутать здесь так долго, как бы я этого ни хотел.***
Внутри словно взрывались фейерверки, и зола рассыпалась по уже давно гниющим внутренностям столь отвратительного сосуда. Кровь хлестала по венам с короткими перерывами, и, кажется, сердце тоже делало свои перерывы на перекур. На языке слабый привкус энергетического батончика, «Маунтин-Дью», и улыбка на губах — совершенно непроизвольная, как и то, что я, кажется, что-то безустанно шепчу под хриплый слабый смех Крейга Такера. Он сейчас словно как ветер, слабый, но весьма ощутимый. Треплет волосы, щекочет кожу, шепчет в уши. Удушающий эффект, теперь я не чувствую ничего, кроме боли в ребрах. Когда я затянулся во второй раз, то распахнул глаза — и словно вынырнул из толщи воды. — Где ты был? — В стране чудес. В ответ он только привычно сухо хохотнул и уткнулся носом в мои светлые, выжженные волосы, бубня что-то о странном запахе. Смесь детской пены для ванн и гашиша. Я понял через несколько недель, что он мне нравится. Не то чтобы прям как девчонка, которую хочется тупо развернуть лицом к грязной кафельной стене какого-нибудь проблядушного клуба, и вытрахать из нее все жизненные силы, нет. Это не то, о чем хочется говорить, как о каком-то полете, как и бабочках в животе. Это когда ты словно глотаешь соленое, медное на привкус — кровь. Когда ты не знаешь, что хочешь больше: быть с ним, или убить его, расчленить и сожрать все нутро. Такие мысли стали посещать мою голову примерно пять недель назад, в тот самый момент, когда почувствовал его дыхание на своей шее — вусмерть пьяный, что-то бормочет про, кажется, Твика, а смотрит в упор в мои глаза. Голубые, блять, глаза, а заливается, мразь, об изумруде. Я хотел его уничтожить. И когда Крейг оставлял укусы на моей ключице — такие жадные, словно бы он разделял мои чувства, здесь и сейчас — вернее, там и тогда — я сжимал его горло вот этими вот пальцами. Утром он ничего не помнил, но видел, видел и игнорировал следы, ставшие после синяками на своей шее. Хотел коснуться их языком, но, увы. Я хотел его присвоить.***
— Какая мерзость, — гоготнул, провел языком вдоль кромки своих верхних зубов и сплюнул в озеро, сунув туда же свою руку, где была рана. Из нее же вывалилась пара мелких, омерзительных личинок. Прошло несколько дней с тех пор, как мы отстали от группы. Такер, некогда сохранявший удивительное хладнокровие становился все более нервозным, и постоянно бил меня по рукам, когда я доставал телефон, чтобы включить и проверить сеть. Она здесь не ловит, а он верил, что надо сохранять зарядку, что в обязательном порядке нам понадобится телефон. А меня словно душат. Еды не осталось, и единственным выходом была трава и прочая, куда более серьезная наркота, что подавляла во мне всяческие инстинкты самосохранения, включая нужды как в пище, так и в воде. Истощенное бледное тело выглядело давно мертвым, и тусклые голубые глаза — Крейг говорит, что я похож на труп. Может, мы уже давно трупы? Тысячи мыслей в голове, ни одной резонной, я шепчу строчки каких-то давно забытых стихов, время от времени сдирая повязку со своей ладони, чтобы разыграть сцену из какой-то пьесы, где солдат передает платок, некогда подаренный перед уходом на войну, своей невесте, что дождалась его. Прошло еще два дня, и Крейг решается на маленький перекур, когда я формирую дорожку на спинке своего рюкзака – звонко снюхиваю, запрокидываю голову назад и тут же падаю на спину, на грязь и мокрые листья. — Мы выберемся отсюда, обязательно, — а в моей голове, словно черт из табакерки, возникает неприятная, отвратительная мысль, которую я просто обязан озвучить. Веду чистой, здоровой ладонью по своим волосам, лицу и тру подбородок, ощущая, как покалывает мелкая, светлая, едва заметная щетина, — приедешь и сразу оттрахаешь его как следует, да? И тут его словно с цепи сорвало.***
Словно сквозь плотную стену я слышу собственный крики, неразборчивый мат и стоны. Беспрестанно машу руками, напарываясь на чье-то лицо, руки, меня колотит изнутри и сердце словно загнанное — кто-то будто пережал мне весь доступ к кислороду, и когда я начинаю хрипеть, то распахиваю глаза. Надо мной Крейг. Не на шутку перепуганный Крейг, деревья, склонившиеся к нам двоим, к нашему маленькому лагерю, и беззвездное, черное как смоль небо. Сбоку что-то жжет мою щеку — костер совсем близко. И соленый пот скатывается по лицу. Я делаю два тяжелых вздоха, онемевшими пальцами хватаюсь за его куртку и стараюсь принять сидячее положение, на что Такер только пихает меня в грудь, заставляя лежать на месте. — У тебя сильный жар. Ты бредил как поехавший, — а на его лице все признаки неподдельного ужаса. — Почему ты…, — я осекся, и словно бы полностью растворился в земле. Страшная слабость, что даже руки не поднять, не то чтобы языком двигать. «Почему ты не чувствуешь этого, Крейг?»***
— Катушка катится, плавно катится, как и мое сознание, на самое дно, — я теряю рассудок. Я не чувствовал этого, так говорит Крейг. Я искоса поглядываю на его худую фигуру, а сам оборачиваю в один круг дерево ярко-розовой лентой. Последняя в нашем арсенале. Прошло еще три дня, и пока все, что мы нашли — это бесконечные дороги в никуда. Черная пропасть. Ты слышишь шум автомобилей, а за рощей продолжение твоего пути. По ночам звуки сходят на «нет», словно вымирает целый мир ради одной ночи. Здесь нет птиц, здесь нет прочей живности, и даже мелких жучков. Становится холоднее, и, выдыхая морозный воздух, я ощущаю, как немеют мои пальцы. Рука давно переставала подавать признаки жизни, пальцы на левой руке слегка обмякли, не двигались, и я не хотел снимать повязки, потому что от нее тянуло невероятной вонью. Крейг смотрит на меня с отвращением, я это точно знаю. Чувствую всем своим нутром, и, склоняя позорно голову, как повинный во всех смертных грехах, облизываю свои потрескавшиеся губы, прежде чем подхватить катушку одной рукой, а второй затянуться косяком. Я — скелет. Сухие пальцы перебирают бесцветные волосы, взгляд почти белых глаз скользит по фигуре Такера, а я мертвый. Мертвый, как любой другой потерянный в этом лесу. — Был ли я когда-нибудь живым? — затягиваясь в очередной раз, делаю кривой бантик на ветке. Катушка закончилась, нет никакого пути, мы стали призраками, слабыми воспоминаниями в головах наших некогда друзей.***
— Ты что делаешь, кретин? Мы оба ослабли. Ослабли настолько, что не можем друг с другом подраться после того, как я разъебал свой телефон о камень, сетуя, что толку от него уже никакого нет. Пока он верит в избавление, я уже смирился со своим искуплением за все свои грехи. Пока сердце колотится, пока я вдыхаю сырой, морозный воздух, Крейг смотрит на меня глазами полными презрения и отвращения. Я только сейчас осознал, что он всегда на меня так смотрел, в то время как я думал об абсолютно противоположном ему. Не замечаю, как губы растягиваются в ухмылке, как кожа трескается, как во рту появляется слабоватый, уже забытый привкус крови, я пихаю его в грудь. Не замечаю, как во мне появляется столько сил, крики срываются на хрипы, как щеки страшно жжет, и на его лицо капают соленые слезы. Я слышу только крик собственного разума. — Почему ты никогда меня не видел? Почему ты не чувствуешь этого? — и контролировать собственные действия было чем-то из области фантастики. Осознание того, что я все это время сдерживал себя, опьяняло, и страшная сила словно срывает с себя оковы, такая невероятная злость, обида и страх — ты уже не видишь ничего, кроме собственной ярости, застелившей глаза. «Ты называл меня невменяемым».***
Я резко вздрагиваю и открываю глаза. Страшно. Все нутро как в лифте катается: резко ухает вниз, затем плавно подымается вверх, как ком рвоты — так оно и есть. Уперевшись ладонями в стол, я закрываю слезящиеся глаза и выблевываю содержимое собственного почти пустого желудка на кафельный, идеально отполированный пол. Ладонь неприятно саднит, но я знаю, уже знаю, что с ней нет ничего серьезного. Этой же ладонью я зачесываю свои волосы назад, шумно втягиваю носом воздух и сглатываю. Отвратительный кислый привкус во рту, а напротив стакан воды, который я упорно игнорирую. — Ты вспомнил? Передо мной, где стакан, чуть подальше, на стуле, сидит мужчина в белом халате, рядом с ним еще двое, что-то упорно пишущих в своих тетрадках. Один поднимает взгляд, полный отвращения и какого-то странного вожделения. Все врачи такие поехавшие? Усатый, тот, что напротив, наклоняется вперед, поближе ко мне и снижает свой тон до вкрадчивого, словно поясняющего ребенку, что можно, а что нельзя. — Кеннет, расскажи еще раз, что ты помнишь из той ночи. Губы дрожат, пальцы конвульсивно дергаются. Я открываю рот. — Я…мы с Крейгом выпили и решили сходить на Старков пруд. Там поблизости есть лес, на границе с Канадой, — тру шею, подымаю глаза. Опять он смотрит, пишет что-то, закусывает щеку, и я повторяю этот жест, после чего судорожно вздыхаю, — мы были под наркотиками, я его…угостил, скажем так. Он мне сильно нравился несколько лет, ну и, в общем,…после поругались. Я, алкота и наркотики в одном флаконе — та еще смесь, такой пиздец, — с губ срывается нервный хохоток, а после — осознание. Признание того, что я боялся осознать месяц. Опустив взгляд, я посмотрел на свои руки. Меня всего колотило, сердце — словно птица в клетке — бьется как бешеное. Рана на руке не от того, что я упал. Я с такой силой сжимал длинный осколок от бутылки. Все эти приключения по ту сторону черепной коробки не иначе, как ключ идентификации. — А потом я его убил.
