Новогодние мученики

Майор Рыбнев спрыгнул на землю и огляделся. Припарковался он в поле, за огромным сугробом, скрывшим вездеход от чужих глаз. Тяжело вздохнув, Рыбнев пошел вперед — злым чеканным шагом, стискивая в руке пистолет. — Дяденька Рыбнев? Рыбнев прицелился. На него спокойно смотрела Катенька, прижимая к груди вязанку хвороста. Он опустил пистолет, улыбнулся: — А, это ты, девочка. Ну здравствуй. — Я вас сразу узнала, — поделилась Катенька и, согнувшись, подышала на продрогшие ладошки. — Слушай, отведи меня к твоим опекунам. Разговор у меня к ним есть. — Я вас сразу узнала, — сказала Катенька. — Вы меня ещё «соплей» назвали несколько раз. Но я нисколечко не обиделась, правда! Она ласково улыбнулась Рыбневу, и тот от неожиданности пальнул в снег. Вздрогнув, Катенька выронила хворост. Большой жирный сугроб, выползший из-за спины Рыбнева, набросился на вязанку, заглотил её и вернулся на прежнее место. Катенька вздохнула: — Теперь заново надо рубить. — Она весело поглядела на Рыбнева. — Это меня дядя Ионыч послал, чтобы на Новогодье в домике тепло было и у дяди Феди ладошки не померзли. А вам к ним надо? Рыбнев кивнул. — Ой, вот же дяденьки обрадуются! Дядя Ионыч страсть как любит вас вспоминать, — сообщила Катенька, протаптывая дорожку грязным сапожком. — Я вас отведу. Вы надолго? Когда гости надолго, дядя Ионыч велит мне в сарае спать. — Нет, мне лишь поговорить. Они шли в тишине, по бледно-синему снегу, обходя засохшие кустарники и заячьи норы. Вокруг не было ни души, только далеко в серой хмари поблескивал свет человеческого жилища. Рыбнев глянул на посиневшие пальцы Катеньки, короткие замызганные рукава. — Что же ты без варежек расхаживаешь на морозе? Катенька недоуменно повернула голову: — Без варежек? — У твоего-то опекуна, Федор который, варежки были. — Я дяде Феде каждую зиму варежки вяжу. И весной, и летом, и осенью вяжу, чтобы у него ладошки не померзли. — И сколько уже навязала? — Не знаю, — просто сказала Катенька. — Я считать не умею. Дядя Ионыч говорит, бабе знания ни к чему. Она от знаний подчиняться перестает, ещё говорит. Но это он не со зла. А что такое баба, я не знаю. — Он так говорит? — опешил Рыбнев и крепче сжал пистолет. — А этому… Ионычу… ты тоже варежки вяжешь? — Нет, — сказала Катенька. — Дяде Ионычу не вяжу. — Она остановилась. — Пришли, дяденька Рыбнев. Он растерянно уставился на толстое, с блестящей корой дерево, упершееся в небо. Вокруг ствола валялись ощипанные ветки. Дерево двигалось медленно, словно дышало. — Но это же просто дерево. — Что вы, дяденька Рыбнев, — улыбнулась Катенька, поглаживая ствол. — Вовсе даже не просто, это волшебное дерево. Оно желания исполняет, но только когда я его не рублю. Катенька присела, порылась в снегу. — У меня здесь и топорик есть. Сперва я его из дому носила, а потом подумала: кто ж его утащит? А дядя Ионыч меня побил, сказал, разбазариваю имущество… — Катя, — непослушными губами прошептал Рыбнев. — Я ведь не хочу тебя убивать. Я с опекунами твоими поговорить пришел. Я тебя не трону, Катя, только идем, идем дальше… — Вы не хотите с ними говорить, — покачала головой Катенька. — Вы их застрелите. Дерево, миленькое, — обратилась она к дереву, — я не стану тебя рубить. Мое первое желание: возьми у дяденьки Рыбнева пистолет. Рыбнев попытался увернуться, но мощная ветка выдрала пистолет из руки. Он бросился прочь, но Катенька сказала: — Не дай ему убежать. Вырвавшиеся из-под земли корни оплели ноги Рыбнева, и он заорал: — Дура! Сопля тупоголовая, уморят они тебя! Ублюдки они последние, а ты за ними таскаешься, варежки им вяжешь! — Простите, дяденька Рыбнев, — тихо сказала Катенька, — но нынче Новогодье, а хвороста у меня больше нет. Дядя Ионыч рассердится, если я приду без хвороста. Он, когда сердится, бьет очень больно. А варежки у меня были, только дядя Федя их отобрал и дяде Ионычу подарил… — Отпусти меня, я тебя увезу! Вырастешь, в школу пойдешь, я спасу тебя, Катя! Отпусти, идиотка, они мою невесту убили и друга твоего, а ты!.. — рыдал Рыбнев. — Ты мертвец! Мертвец! — Простите, — выдохнула Катенька. И назвала третье желание. Когда всё кончилось, Катенька встала напротив дерева. — Ты же обещала… — Извини, но хвороста у меня больше нет, — ответила Катенька и замахнулась топориком. — Ты где шлялась, дармоедка?! — рявкнул Ионыч, с подозрением косясь на брошенный в сенях хворост, заснеженные Катенькины сапоги. Катенька потупилась: — Простите, дядя Ионыч, меня дяденька Рыбнев задержал. — Рыбнев! Здесь! Ионыч вскочил, опрокинув табуретку. Схватился за ружье и, зажав его под мышкой, метнулся к Катеньке. Сокольничий молча вышел из комнаты. — Привела его, да? — прошипел Ионыч, хватая её за грудки. — Сдать надумала, падла? Катенька помотала головой. — У дерева… там. Секунду Ионыч пристально смотрел ей в глаза. Затем отшвырнул Катеньку к двери, сунул в руки ружье. Накинул шубу, вырвал ружье из оледеневших пальцев и крикнул в проем: — Пошли, Федька, глянем, как там наш майор! — Замерз я что-то… Варежек моих не видел? — Вот ещё, — буркнул Ионыч. — Ну смотри, Катька. — Он передернул затвор и осклабился: — Доносчику — первый кнут. Дерево стояло как прежде: бесконечно высокое и тяжело дышало. Ионыч хмыкнул, придирчиво осмотрел повисшие на ветках пару рук со скрюченными пальцами, пробитую суком голову. Туловище перевесилось через корни, и кровь капала на снег. Катенька рассеянно водила пальчиком по стволу. — Сдох! — вынес вердикт Ионыч. По-хозяйски залез в карманы, поскреб там и спрятал под шубу: — А документики мы конфискуем, от греха подальше. — Меня, когда я маленький был, в детский садик водили, — мечтательно вздохнул Федя, кутаясь в полушубок. — Так вот там такая елка на Новогодье была — закачаешься! С гирляндой, игрушками всякими… Крикнешь ей: «Елочка, гори!» — она и горит… — А что, — ухмыльнулся Ионыч, — можно устроить! Игрушки вон уже есть. Эй, дерево! — проорал он, вскинув голову. — Вот тебе первое желание: добавь-ка огоньку в обстановку! Новогодье как-никак! — А рубить вы меня не будете?.. — Да ты чё, какое рубить! Честное пионерское тебе даем, скажи? — Точно, вот те крест! — закивал совсем уже иззябший Федя и спрятался за Ионычем. Дерево вспыхнуло. Резко запахло горелым мясом, кора треснула. На землю со стоном повалились ветки. Сокольничий поспешно дернул Катеньку к себе — в глазах у неё стояли слезы. — Дяденька, ему же больно! — Больно?! — Ионыч сплюнул в кровавый снег. — Эй ты, деревяшка! Второе желание: ящик, нет, десять ящиков водки! — Хорошо-то как, Ионыч, — восхищенно шептал Федя, распихивая бутылки по карманам. — Прямо как в детском садике. — Слышь, дерево! Третье мое желание будет: чтоб ты издохло! Пусть Катюха в другом месте хворост собирает, тунеядка этакая! Сказав это, Ионыч развернулся. Его глаза горели. За спиной отчаянно выло дерево, роняя ветки, хрустя расползающейся корой, липкая черная кровь сочилась из оголенного ствола, и Федя с Катенькой отступили. Ионыч зло хохотнул: — Ну, чего уставились! Федор, — махнул он сокольничему, — ищи вездеход этого Рыбнева. Чай не пешком он сюда добрался. Как найдешь, поезжай домой и накрой стол. А ты, Катерина, оттащи ящики в дом. Да гляди, чтоб не побились! И праздничный ужин сваргань. Всё, — отвернулся, — проваливайте. Бросив последний взгляд на догорающее дерево, Катенька подхватила ящик и, отдуваясь, побрела на свет. Федя подошел к нему. Они помолчали. — Ты ещё здесь? — спросил Ионыч. — Знаешь… такая красота! — сокольничий смущенно умолк. — То есть… Странно. Кажется, будто ничего этого с нами не было. Ни дядь Васи, ни Дуськи, ничего. Но ведь оно было?.. — Может, было… Федя смотрел, как отблески пламени пляшут в его глазах. — А может, и нет. Я тебе что, философ, рассуждать, что было, а чего не было? — Нет. — Ионыч смотрел на огонь, и Федя обнял его за плечи. — Ты — Ионыч. Сквозь раны на трупе закона, по обугленным корням волшебства в старый мир просачивался новый. Наступал последний, 2017 год.