Тётя Мэй, а это... Это Уэйд!

Ночной воздух обдувает лицо парня, наполняет маску, раздувая её как парус. Питер бултыхает ногами по свободному пространству, представляя, что там вода, а он сам на огромной… нет, совсем небольшой лодке. Через пару минут здесь должна проехать машина преступников. И он их ждёт, щуря глаза (зрение превосходное, но привычка осталась) и вглядываясь в каждое движущееся тело. — Ну зашибись, — идеальную тишину нарушает топот и шлепок — Паркер чувствует, не поворачивая головы, как рядом с ним кто-то присел. — Эй, паучок, звездное трио: ты, я и Луна? Р-р-романтика. — Возможно, — Паук улыбается, поворачивая голову. — Только боюсь, — он вытягивает шею, пытаясь разглядеть время на модных часах Уилсона, — недолго. — Я быстро закончу, — мурчит Дэдпул, склоняя голову на плечо своему собеседнику, выходит не очень красиво: он выше и крупнее Питера. — Ты даже моргнуть не успеешь. — Закончил? — Паркер смеётся и на всякий случай отодвигается в сторону. — В этот раз ты быстро! Дэдпул тихо ругается, чем удивляет Паркера, ведь обычно тот плюёт ругательствами метко, громко и смачно, как говорит сам Уэйд: «как сморкануться». Злым прищуром смотрит на свои часы, отсчитывает десять секунд и выхватывает маску из рук Питера. — О Боже, нет… Паркер знает, что сейчас произойдёт. Опять будет носиться по крыше, вереща, что он Человек-паук. Но на этот раз Дэдпул превзошел сам себя. Шпиль наверху, высокий и острый, так понравился Уилсону, что тот решил на нём покружиться. Питер закрывает лицо ладошками, не дай Бог увидит кто. Это же позор на годы вперёд! — Э-э-эй, смотрите все, я Человек-паук-шлюшка! — Уэйд виртуозно кружится вокруг шпиля, отклячивая свою упругую попу как можно дальше. — И каждую ночь я насаживаюсь на… Паркер хватает Дэдпула за шкирку, стаскивая с вершины. За макушку маски старается её снять, но Уэйд упорно держит её за края. — Я — настоящий Человек-паук! А ты лишь жалкая копия! Косплеер хренов. Серьёзный Паркер его немного достал, и Уэйд даже подумывал о том, чтобы зарезать его. Но что-то милое в этом "злом" парнишке его останавливало. С самого начала, как только они увиделись в центре Нью-Йорка, когда паутина схлестнулась с катаной, а сарказм Питера — с непробиваемой тупостью Уэйда. Когда Паук тянет Уэйда за собой, последний кидается к краю крыши, останавливаясь на самом краю, растягивает руки в стороны и пискляво зовёт Питера: — Джек, держи меня! Паркер, закатив глаза, обнимает Уилсона за талию и просто смиряется с обдолбанностью его парня. Но с другой стороны — Уэйд без неё стал бы серым наёмником, коих в одном Нью-Йорке только больше тысячи. Из-за угла, сверкая фарами в темноте, появляется машина, быстро проезжая те несколько десятков метров мимо Дэдпула и Паучка. Следом появляется полицейский автомобиль, освещая округу сине-красным фонарём наверху. — Прости, мне пора! — всё-таки сорвав свою маску с лица Уилсона, Питер на ходу её надевает и прыгает с крыши, тут же пропадая в темноте. — Пора ему, — Дэдпул вынимает свою собственную (которая намного красивее и моднее, чем у этого членистоногого) маску, на пару секунд задерживаясь, чтобы почувствовать испещренной шрамами кожей прохладные потоки воздуха. А в маске, однако, душновато. Он видит, как первая машина врезается в импровизированную перегородку из паутины; капот сминается в гармошку, а лобовое стекло разлетается в стороны. Полиция останавливается метрах в трёх, но выходить наружу никто не собирается, Уэйд слышит, как щелкают затворы. А потом бежит к краю и элегантно прыгает, в воздухе делает изумительное сальто и приземляется на крышу машины легавых. — Пупсики, я вам немного машинку подпортил, ничего, да? — на асфальте остаются следы от его шагов, а полицейские в шоке стараются держать себя в руках и не пристрелить этого чудика. Хотя кто им мешает… Пока летящей походкой, напевая что-то о том, что он лёгок, как пушинка, Дэдпул добирается до своего возлюбленного, почти все преступники валяются на земле со связанными руками. — Ой, Питер, оставь мне одного! — верещит Уилсон, тут же с издёвкой ударяя себя по лбу — для всех он Человек-паук, а не Питер Паркер, пора бы запомнить уже, остолоп! — То есть, — он сразу же себя поправляет, воинственно занося катану для врага, — о великий и могущественный Человек-паук, соизволь и мне оставить добычу! Голова мужчины всё ещё катится по асфальту, заливая его кровью, пока Паркер строго отчитывает Уэйда за излишнюю жестокость. Выглядит забавно, учитывая, что полицейские видят, как Дэдпул, что помял им крышу и обезглавил мужчину, безропотно стоит, склонив голову и сложив ручки на паху, и выслушивает нотации от Паука, который и меньше, и младше него (последнее они навряд ли знают). — Знаешь, я хочу посмотреть фильм, — заявляет Уэйд, когда они подходят к дому Паркеров (на деле же долетают). — И какой же? — Человек-паук дергается и подпрыгивает, намекая Дэдпулу, что пора бы слезть с него. — «Мой парень — псих», — самодовольно говорит Уилсон, поправляя штаны. — Ох, жопа съела мой костюм, прости-и-и… Да, фильм, он как раз про нас. Я считаю, что Лоуренс ну прям вылитый я. Такая же милашка. Ну, — Уилсон хлопает парня по плечу, — а у тебя кудряшки, как у Купера. Фильм остаётся так и не досмотренным: Уэйд переключается на зевающего Питера и, желая его (здесь возможна пауза) взбодрить, осторожно кладёт ладонь на его живот. — Опять не досмотрим? — Паркер хитро приоткрывает один глаз. — А ты ведь так хотел… — …тебя, — заканчивает за парня Дэдпул, наваливаясь сверху. Маленькая комната похожа на свинарник: повсюду валяется одежда Питера (а Уэйд так любит порядок, ха-ха), лишь аккуратно сложенный костюм Дэдпула с ровно свёрнутой маской сверху говорят о том, что Уилсон никуда не спешит. «И хорошо, что тёти Мэй нет дома», — думает Питер, извиваясь под напористым и грубым Уэйдом, который не стонет, не кричит, а рычит ему куда-то то ли в шею, то ли волосы, сжимая его сильные плечи не менее сильными пальцами. — Сколько тебе лет, паучок? — хрипит Уэйд, думая, что звучит это грубо или насмешливо, но звучит лишь похотливо и тихо. — Живёшь до сих пор с тётей. И Питер совсем уже забыл, что Уэйд может читать мысли. И простыни уже похожи на маленьких зверушек, до того они смяты и скомканы. И Питер впервые понимает, что подушка на вкус как сам Уэйд, так пропахла им, что кусал бы и кусал, пока не лишился бы зубов (или подушка бы не порвалась). И спиной ощущает твёрдые, как сталь (почему как) мышцы Дэдпула, на ощупь кожа гладкая, как шёлк, но Паркер знает, что на каждом сантиметре его кожи есть следы, остатки того злополучного эксперимента. И сам Питер не уступает Уэйду, ведь постель — единственное место, где Уилсон может дать слабину, поддаться (пусть и неохотно). И теперь уже ведёт не Дэдпул, а Питер; лениво, смакуя каждое движение, каждый стон наёмника, он входит в него, пробегаясь пальцами по спине, останавливаясь на каждом шраме, на каждой отметине. Неосторожно прижав Уэйда к спинке кровати, Питер округляет глаза — отнюдь не от удовольствия, а от мимолётной картины, что случилась бы следом, ведь хруст стекла отдавался в ушах Паркера так долго. Часы Уэйда безнадёжно поломаны, и даже крохотной надежды на их восстановление нет. — Забудь, — Уилсон быстро рвёт пальцами ремешок и кидает часы в сторону, и счастью (или облегчению) Питера нет предела: Дэдпул бережет эти часы как зеницу ока. Удовольствие настигает их неожиданно: Паркер дёргается, но не отступает, лишь сильнее сжимает руками бедра Дэдпула, вколачиваясь в него в последние разы, в последние секунды. Уэйд и рад: в этот раз ему можно расслабиться, своё он уже отработал. Но до конца ли?.. Паук с силой сжимает его ягодицы, с противным (совсем нет) звуком проникает на всю длину, а потом резко и больно бьёт. — Паучок, ты охуел? — непривыкший подчиняться, уже полностью вжившийся в роль доминанта, Дэдпул реагирует весьма забавно. Ну, как забавно. Для Питера, который хитро улыбается и ускоряется, очень даже забавно. — А это, чтоб меня больше не позорил, — протянув худую руку и обвив шею Уэйда, Питер притягивает его ближе, так хочет, чтоб между ними не было никакого расстояния, даже тех жалких сантиметров плоти и костей; шепчет: — Иначе опять будешь наказан. — Ах, какой я хулиган, — извиваясь под парнем, почти стонет Уилсон, про себя думая, что теперь на каждом их совместном задании он будет так срамно себя вести, что у Питера закончится терпение (или разнообразие наказаний). После жёсткого пола кровать кажется сделанной из пуха; подушка ещё мягче, а сон — приятнее. И даже полуночные крики внезапно забуянивших соседей не могут их разбудить, лишь только Дэдпул, заботливо прикрыв окно, падает обратно на своё место рядом с Паркером, по-хозяйски закидывая на него ногу. Тот лишь смешно поводит носиком, но не просыпается. Утро встречает их жгучими, как чимичанга, лучами, но никто даже не шевелится. Когда за дверью слышатся гулкие шаги и скрип половиц, а тётя настойчиво стучит в дверь, тут же распахивая её, Уэйд еле успевает перепрыгнуть через тело Паучка и закатиться под кровать, с отвращением передёргиваясь от холода и ощущения пыли и паутины на своей пятой точке. — Питер? — Мэй, привыкшая стучать лишь ради приличия и вида, заглядывает в комнату по пояс, держась руками за косяк двери. — А? — парень от неожиданности дёргается, рукой хватаясь за одеяло, но, слава Богу, всё прикрыто; всё равно притягивает его к самому подбородку, озираясь по сторонам: ищет Уилсона, а тот, хитро улыбаясь, тыкает пальцем сквозь ламели; через матрас Питер чувствует шаловливый палец Уэйда и почти подпрыгивает, заставляя тётю улыбнуться. — С тобой всё хорошо? — Питер засовывает руку под одеяло, находит бугорок и хлопает по нему ладошкой, с наслаждением слыша тихий возглас Дэдпула. — Кажется, жук забрался, — он выкидывает пустоту с кровати, только потом кидая взгляд на окно; оно закрыто. — Я только утром его закрыл, эти невыносимые вопли… — с дрожью в теле он ждёт, поверит ли ему тётя. — О да, всю ночь не могла заснуть, то вопли, то скрежет, то ещё что-то, — Мэй полностью заходит в комнату, одной рукой скрывая пол головы, намекая, что та болит до сих пор. — Да, Питер, я же зачем пришла… Я отлучусь ненадолго, ты же взрослый мальчик, справишься? Паркер услужливо подставляет голову для ласковой руки тёти, и последняя треплет его за щеку, как маленького мальчика (каковым он является для неё и до сих пор). А ведь ему третий десяток пошёл уже! Как только хлопает входная дверь, под кроватью взрывается диким хохотом Уилсон, ударяя кулаками в матрас. Питер, на пару секунд привставший, падает на кровать, закрывая ладонями лицо. — Питер, надеюсь, ты взрослый мальчик! — Дэдпул сквозь смех выползает из-под кровати, грохоча локтями по холодному полу. Паучок тихо посылает Уилсона и, завернувшись в одеяло, идёт вниз. Дэдпул показушно фыркает и в чём мать родила исследует комнату своего бойфренда (мысленно усмехается при этом слове), перекладывая все вещи с места на место, хитро растягивая губы, понимая, что его ждёт за это. Посуда, оставленная тётей Мэй, будто бы усмехается над парнем, когда тот со вздохом начинает её мыть. Кусочки еды и жир настолько прилипли к краям, что даже у такого терпеливого человека как Паркер не хватает нервов. Со звоном сковорода приземляется на стопку тарелок и словно с укором смотрит на Питера. — Я не буду тебя мыть! — в сердцах восклицает он, фоном проскальзывает мысль, что он уже с неодушевлёнными предметами разговаривает. Надо заканчивать общение с Дэдпулом. — Серьёзно? Вот ты сейчас серьёзно? — около высокого стола, оперевшись на него локтями, стоит Уэйд; бровь саркастически приподнята, а губы приоткрыты, и у Паркера ну прям под ложечкой засосало, настолько захотелось их облизнуть. — Я просто вышел из себя, — он скрещивает руки на груди и проницательно смотрит на мужчину. — Ага, сковородочка, не слушай его! — Уилсон отходит от стола и посылает названному предмету воздушный поцелуй. И Паркер понимает, что Дэдпул до сих пор не оделся. Виляя бедрами, как на дефиле, Уилсон попутно постукивает пятками по полу, кивает головой и дёргает руками. Паркер хмурится и тут же с улыбкой подмечает, что его парень — настоящий псих. — Но-но-но! — Дэдпул оборачивается. — Это ты — псих. Я та очаровательная девушка в исполнении Лоуренс! Напоследок предупредив, что идёт в ванную, Уэйд, припевая, скрывается за углом, Питер только слышит тихие вздохи (стоны) и удары пяток о пол. С горем пополам домыв посуду, Паркер не может сосредоточиться ни на чём, кроме шума воды. Немного отвыкает от этого, но потом снова вслушивается, пытается различить Дэдпула сквозь громкие капли, ударяющиеся о кафель. И различает. Уэйд неисправим. Хотя он даже обещания не давал, что не будет мастурбировать в душе. Ну и ладно. Питер с силой сжимает пальцами тарелку, и та с хрустом ломается. Хохот пробирает его сначала неуверенно, потом уже всё более решительно. Он хотел побороться за Уилсона с душем! И Уэйд уже больше часа в душе, и тарелки кончились, и Питер чуть ли не засыпает на столе, только негромкий стук двери нарушает его полудрём, заставляя подпрыгнуть точно так же, как он подпрыгнул на кровати почти два часа назад. — Питер, я дома! — тётя скидывает куртку, аккуратно кладя её на тумбу, видимо, хочет позже повесить на законное место, да так и забывает: кудрявая голова племянника так и манит её ладошку. Паркер округляет глаза, ему кажется, сейчас будет нечто плохое; нечто настолько ужасное, что даже его паучье чутьё молчит, забившись в подкорках сознания. И он молится, чтобы Уэйд остался в ванной не менее, чем на следующие пятнадцать минут. Беззаботная, радостная тётя Мэй не переживёт этого зрелища, не сможет отойти от глубочайшего шока. Да только поздно. Стуча (по-привычному, по-родному) пятками по ступенькам, Дэдпул сжимает губы трубочкой, когда видит незнакомую женщину рядом с Питером. Последний сразу опускает взгляд и выдыхает: его парень додумался обмотаться полотенцем. — Многоногий член моей души! — грозно хмурится Уэйд. — Что за протухшая чимичанга стоит рядом с тобой? А, Паучок? — Это… моя тётя, — с замиранием сердца шепчет Питер, но шепот, он уверен, долетает до Уилсона, входит в одно ухо, а через задний проход выходит. — Оу, тётя, значит… — Питер? Это кто? — Мэй наклоняется к Паркеру, и он чувствует её шёпот у себя на/в ухе. — Тётя Мэй, а это… Это Уэйд! — Паучок встаёт между ними, поочерёдно смотря то на женщину, то на Уилсона. Ужасно неловко, и он даже не знает, кому из них. Тёте, которую нагло разглядывает Дэдпул, или Уэйду, который чувствует на каждом своём шраме проницательный взгляд Мэй. Но, как кажется Питеру, ему самому во много раз позорнее стоять между ними и ничего не предпринимать. Поэтому он быстро хватает своего друга за локоть и спешно уводит наверх, быстро шепчет, чтоб тот не натворил ничего, и сбегает обратно к тёте. Ей-богу, словно школьник. — Питер, так кто это? — женщина снова шепчет, словно знает, что Уилсон не так прост. — Тётя Мэй, это Уэйд. Он… мой парень, — последнее слово выходит настолько скомканно-жалостливое, что женщине приходится переспрашивать. — А что у него с… — она показывает пальцем на собственное лицо, а потом стряхивает руками и морщится. — Производственная травма. Он раньше работал на химическом заводе, — как по маслу. Эта отмазка существует уже много-много лет, как сам говорит Уэйд. И вроде бы всё хорошо: и тётя Мэй за столом сидит не дергаясь, и Уэйд не матерится, не отпускает едких шуточек. И от этого даже яичница, приготовленная самим Уилсоном (Питер молился всем богам, чтобы ничто не пошло не так), и выглядит аппетитной, и на вкус хороша. Да только после этого начинаются ожидаемые вопросы насчёт Уэйда. И Уэйд, как человек взрывной, длинной тирадой начинает выкладывать о себе всё. «Всё» в кавычках, ибо если бы Мэй узнала обо «всём», её бы хватил инфаркт. «Но она привыкнет», — думает Питер и понимает, что она уже почти привыкла. И даже изредка посмеивается над дурацкими шуточками Дэдпула. Бизнесмен с замашками стриптизёра — это крутится на языке Паркера и, как он считает, не только на его. Пару раз он даже подозрительно смотрит на улыбающуюся (притворно или искренне, иной раз даже он не может отличить) тётю, потому что Уэйд Уилсон — мужчина завидный, и Мэй ничего не стоит увести у её племянника парня. Дэдпул тут же "случайно" пяткой давит на носок Питера, поднимая бровь, — даже для него это слишком. И под конец она даже вновь уходит, немного ошалело поглядывая на новоиспеченного бойфренда (Уэйд снова фыркает) своего родственника. Видимо, понимает, что пока что ей надо уйти, оставив их наедине. — Она прикольная, — мурчит на ушко Питеру Уилсон, пробегаясь пальцами по позвонкам. — Не орёт, глаза не выпучивает. Мы поладим. — Да, конечно-о, — тянет Паркер, вычитывая свою уже написанную статью. К понедельнику надо закончить. Ноутбук соскальзывает с края кровати и падает на пол, а Питер даже не тянется его доставать, задняя мысль «а вдруг разбил» уходит от него, как только холодные (вечно ледяные) пальцы Уилсона стягивают с него домашние брюки. Мягкая ткань, больше похожая на ту, из которой шьют игрушки, не мнется и не давит, как раз для него. И даже напряженность исчезает, когда только Питер чувствует возбужденного Уэйда. Мысль, что ему нужно допроверить, исчезает мгновенно, даже не успев появиться. А холодные пальцы Уилсона уже везде, кажется, что их не десять, а несколько сотен, снуют туда-сюда по всему телу, не дают передохнуть, согреться. И теперь, когда им не надо скрываться, Питер чувствует блаженное чувство радости и счастья, растекающееся по его телу, такое горячее и обжигающее, в противоположность ледяным ладоням Дэдпула. С первым толчком приходит небывалая эйфория, со вторым — чувство удовлетворения, с третьим — собственническое чувство, ведь теперь Уэйд будет с ним всегда, никогда его не покинет, у него это просто не выйдет. Предпоследний толчок выходит таким долгим, и у Питера происходит дежавю — определённо, это с ним, с ними, уже случалось. А последний врезается надолго и грубо — словно оставляет клеймо на теле Питера, сообщающее о его принадлежности Уилсону. — Да-а, мы определённо пола-адим, — стонет Уэйд, наклоняясь ближе к Паркеру, проводит языком по выступающим позвонкам. — Ты можешь потом переехать ко мне, надеюсь, тётя против не будет… — А если будет, — продолжает Питер. — …то я её уговорю, — Уэйд хватается широкими ладонями за талию парня, думая о том, что сквозь кожу чувствует только мышцы. Ничего прочего.