Будь моей тенью

***

Я был свидетель тому, что ты – ветер, Ты дуешь в лицо мне, а я смеюсь. Я не хочу расставаться с тобою Без боя, покуда тебе я снюсь – Будь моей тенью. (с) Сплин

Сфинкс видел этот день много раз: холодным и дождливым, солнечным и тихим, ветреным и шумным, но всегда – в кошмарах. Там каждый раз были хриплые крики, а еще была кровь, яркая и свежая, и ее было столько, что в ней промокали даже рукава рубашки, для удобства накинутой на голые плечи. После таких снов он становился молчаливей и строже, и долго потом просиживал на подоконнике ночами, не решаясь снова заснуть. На самом же деле утро Выпуска жаркое и небесно-голубое, и уже понятно, что днем в каменных стенах Дома будет самый настоящий раскаленный ад. Туго набитая спортивная сумка бьет Сфинкса по бедру при каждом шаге, но ему приятно ощущать ее тяжесть: зачитанные до дыр книги с ценными пометками, несколько любимых рубашек. Парочка пузырьков, забытых Табаки под кроватью. Он долго колебался, сорвав со стены карту и любуясь на спрятанные под ней рисунки Леопарда, но, в конце концов, снял их тоже и положил в сумку поверх одежды. Кажется, он забрал из Дома всё, что хотел. «Или нет», – говорит в голове знакомый насмешливый голос, и Сфинкс раздраженно на него шикает. Он идет по пустым коридорам, и его шаги гулко отдаются среди исписанных разными почерками стен. Знакомые рисунки и символы распознаются автоматически, узнаются среди нагромождения корявых букв, больших и маленьких. Вот она – округлая спираль и внимательный глаз внутри нее. Сфинкс ведет по рисунку пальцем протеза, и металл с сухим скрежетом слегка царапает штукатурку. Витки спирали притягивают взгляд, невольно завораживают и заставляют всматриваться всё внимательнее, всё усерднее, забывая об остальном. Это уже когда-то было, думает Сфинкс – и сам поражается своей недогадливости. Когда–то было другое лето и другой Дом, и они тогда были совсем другими, неловкими и загнанными зверьками, замкнутыми и неуклюжими, и другое лето будет после, топкое и жаркое, и тогда первым уйдет он, а следом за ним идти не захотят, а потом, когда настанет час, он проведет неловким пальцем по рисунку, вспоминая всё заново, потому что время здесь – оно такое. Необъяснимое.

1

– Это не закончится никогда, – мрачно бросает Кузнечик и сползает по стене вниз, обдирая об нее спину под задравшейся футболкой. Лето в этом году солнечное и замечательное, оно раскаляет жесть на крыше и плавит асфальт до состояния раскаленной магмы. Жаркий шар солнца висит ровно в центре неба, и вечерняя прохлада наступит еще нескоро, но тогда можно будет сидеть прямо на крыльце или, если повезет, на крыше, и гадать, действительно ли скарабей укатывает солнце за линию горизонта, как прочитал Кузнечик недавно. Слепой на такое обычно хмыкает и авторитетно заявляет, что ни один жук в своем уме таким заниматься не станет, и тогда можно спорить до рассвета, если Лось не найдет их раньше. Одним словом, это лето прекрасно настолько, насколько может быть прекрасным лето, когда тебе восемь лет. Если бы при этом их не били методично и ежедневно. Слепой проводит пальцем по своей губе, собирая кровь, и тут же сует его в рот. – Всё когда-нибудь заканчивается, – говорит он. – У Спортсмена уже сдают нервы. – Даа? – Кузнечик косится на него и грустно вздыхает. – Ты сам говорил, что раньше он слишком и не нервничал, лупил новичков пару раз и прекращал. А на мне уже места живого нет. На тебе тоже. Это правда лишь наполовину, потому что Слепой никогда и никого не подпускает к себе со спины. На них всегда бросаются толпой, но иногда Кузнечик замечает, как мягко Слепой и стая Спортсмена кружат друг напротив друга, как рефлекторно он ловит любое движение воздуха и тут же прижимается спиной к стене, не давая сомкнуть вокруг себя кольцо. В принципе, именно поэтому Кузнечик покрыт синяками со всех сторон равномерно, а Слепой – только спереди. Иногда ему, как сегодня, пытаются попасть в лицо и оставляют ссадину на скуле или разбивают губу. – Если тебе интересно, до твоего прихода они били меня всего-то пару раз, – говорит Слепой. Он легко ощупывает пальцами свежую штукатурку, подцепляет кусочек и тоже отправляет в рот. И говорит совсем уже невнятно: – Но теперь ты со мной. Солнечный свет льется на Слепого, делая его кожу совсем уже алебастрово-белой, и смотреть на него становится немножко больно. – Но теперь я с тобой, – Кузнечик не знает, зачем повторяет это сам, но ему почему-то нравится звучание этой фразы. – Пойдем сегодня на крышу, я прочитал еще одну главу про пирамиды.

2

Эта затея начинает казаться Кузнечику идиотской сразу же, как только Лось кивает, поддерживая его замысел. Всё дело в том, что у Слепого весной день Рождения, и настает он внезапно. Кузнечик узнает это совершенно случайно, наткнувшись взглядом на строчку в личном деле, которое иногда вечерами заполняет Лось. Глупо поздравлять его впервые теперь, на третий год знакомства, глупо раздумывать над тем, как это лучше сделать, и Кузнечик с радостью вернул бы все слова, сказанные им Лосю по этому поводу, но дело не только в этом. Слепому никто и никогда не дарил подарков. У большей части жителей Дома родителей, конечно же, нет, и в этом нет никакого секрета. Сам Кузнечик пару раз в год получает красиво оформленные посылки, на которых рукой матери указаны его имя и фамилия. Он распечатывает их при всех, извлекая содержимое из плотных картонных коробок: плеер и наушники, иногда – футболки и джинсы, которые всегда притягивают восторженные взгляды стаи. Еще реже присылают книги, но он всегда с удовольствием читает то, что дарит ему мать. Как ни крути, она знает толк в таких вещах. Подарок, который припрятан у него под подушкой для Слепого, нельзя назвать ни красивым, ни ярким. Все книги, что Кузнечик видел в руках вожака, не могут похвастаться хоть сколько-нибудь приятным оформлением, и внутри они покрыты непонятными выпуклыми точками, заменяющими ему буквы. – Думаю, твоему другу понравится, – Лось кладет на стол невзрачный томик и открывает его на первой странице. Кузнечик заглядывает в книгу, чувствуя запах новой бумаги, и улыбается от удовольствия. «Легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого стола», – читает он с удивлением, узнавая привычные глазу буквы. Всё остальное испещрено точками и черточками. Кто знает, если он мог бы коснуться этих непонятных значков, возможно, он тоже сумел бы прочесть их? Кузнечик вздыхает. Он никогда не научится видеть мир так, как Слепой, но в этом нет ничего страшного. – Да, – говорит он Лосю и улыбается благодарно. – Ему очень понравится. Он протягивает книгу Слепому уже вечером, промаявшись с этим почти до заката. Откровенно говоря, он просто вкладывает ее вожаку в руки, когда тот тихо сидит у стенки, слушая гитарные переборы Волка. – Это тебе, – Кузнечик садится рядом и сам помогает открыть сборник на первой странице. Слепой удивленно вскидывает брови и кладет руку на выпуклые значки заголовка, пробегая по ним тонкими белыми пальцами. Его рот изумленно приоткрывается, и весь он сейчас выглядит так непривычно, что затея перестает казаться Кузнечику идиотской. – С днем Рождения, Бледный. Слепой наконец-то улыбается, и это выходит у него неловко и слегка криво, но любая его улыбка – событие само по себе. – Спасибо, – говорит он хрипловато, перехватывает книгу поудобнее и тут же листает дальше, ощупывая свои неведомые письмена. Наверное, он уже представляет, как наяву, быстрых коней, и суровый неприступный Камелот, и слышит шелест платьев прекрасных дев, а может быть, до него уже доносится раскатистый гром от колдовства Мэрлина. Кузнечику радостно и легко. Внутри, как пузырьки в газировке, закипает счастье от того, что благодаря ему счастлив кто-то другой, и это чувство наполняет его и рвется наружу смехом. Слепого страшно хочется обнять, но в десять лет люди уже не занимаются такими глупостями.

3

Сначала они пьют все вместе, чокаясь гранеными стаканами и проливая на пол мутную, резко пахнущую жидкость. Сфинкс говорит свое Поздравительное слово и следит взглядом за каплями на полу, пытаясь определить, как скоро они прожгут там дымящиеся дыры. Затем половина собутыльников с радостными криками уносится в коридор и сливается там с остальными стаями, радостно чокаясь с ними прямо на ходу. Встреча Рождества идет полным ходом. Сфинкс усаживается прямо на пол и меланхолично делает глоток за глотком из своего стакана, пытаясь постичь, куда в такую ночь прячутся все воспитатели с самим Акулой во главе. Если подумать, даже самому Сфинксу до совершеннолетия еще остается парочка лет, а здесь есть люди и помладше. И гораздо, гораздо импульсивнее. Он, как и Акула, очень-очень надеется, что к утру Дом не будет снесен до самого основания. Дверь скрипит, впуская вновь вошедшего, и Сфинкс хочет обернуться и посмотреть на гостя, но его резким рывком вздергивают на ноги и буквально затаскивают в душевую, чувствительно приложив лопатками о стену. Он старательно фокусирует взгляд на вожаке и вопросительно покашливает. – Рыжий, – шепчет ему Слепой в шею, слегка цепляя губами кожу, – находит тебя очаровательно красноречивым. А еще он сейчас спрашивал меня, разрешаю ли я тебе так же много болтать в койке. Сфинкс выдыхает слишком резко, стараясь не рассмеяться в голос и не привлечь к ванной внимания стаи, хоть и порядочно окосевшей от алкоголя. – И вот я подумал, – не сбивается с мысли Слепой, мягким, звериным движением вылизывая кадык Сфинкса, – что мы, оказывается, ведем себя как-то странно и подозрительно. Неправильно мы, выходит, живем вообще, Котяра. В ванной комнате еще холоднее, чем в спальне, но Сфинкс забывает об этом вовсе, потому что Слепой слегка задирает подбородок и касается его рта своим, выдыхая алкогольно в губы, наполняя легкие своим дыханием. Рот начинает гореть, словно после пряных специй, и Сфинкс автоматическим, собственническим движением обнимает Слепого, заключая вожака в стальную клетку протезов. Тот гнется и ластится, приникает к Сфинксу всем своим тонким острым телом, льнет и держит сам. Обнимать Слепого – вещь из разряда мифических и невероятных. Это как, например, ухватить за хвост ветер или поцеловать бегущую воду: его никогда нет рядом полностью, а если и есть – он неуловим и фактически неосязаем. Но сейчас он здесь, под руками и на губах, и его ладонь уже пробирается под ремень Сфинкса, а ядовитый рот вбирает в себя горячие отрывистые выдохи. Это так запредельно и здорово – обнимать Слепого изо всех сил.

4

– Вожак заболел! – говорит Табаки торжественно и поправляет на себе сползающий плед, накинутый почему–то поверх жилетки на манер тоги. – Да здравствует вожак! Лорд закатывает глаза, Курильщик на минуту прекращает шнуровать кроссовки, и даже Толстый моментально перестает гудеть, обмякая в руках нервного, всклокоченного с самого утра Лэри. – Мы думали, он спит, – Курильщик испуганно понижает голос и старается не коситься в сторону кровати, на которой плашмя молча лежит Слепой. – Он и так спит, – сообщает Сфинкс, подпирая собою дверь в коридор, – и у него, кажется жар. Лэри, будь добр, держи Толстого, как положено, иначе он извернется и точно что-нибудь тебе отгрызет. Кажется, Толстый смотрит на Сфинкса с тихим немым укором. Вообще-то грипп в стаю принес именно Лэри, явившийся однажды вечером на порог с легким ознобом, который не удавалось скрыть под кожаной шипованной курткой. Последняя осень в Доме выдалась красочной, но холодной, и за каждой дверью теперь слышались покашливания и редкие сдавленные чихи. Табаки тогда зашипел раздраженно и полез под подушку за запечатанной сургучом бутылью, в которой вязко и медленно булькало что–то зловещее. Вяло отбивающегося Лога напоили прямо из темно–зеленого стеклянного горлышка и заботливо обложили подушками. В этот вечер Лорд даже пропустил встречу картежников, просидев несколько часов у кровати и с любопытством наблюдая за действиями шакальего пойла. Когда Лэри проснулся в испарине и с ругательствами выпутался из плотного кокона одеял, Лорд, кажется, вздохнул слегка разочарованно. А может быть, им всем это только показалось. Чуть позже простудился Горбач, но стоически перенес все страдания на ногах, мрачно укутавшись по самые брови в шарф и изредка его снимая, чтобы влить в себя горячий чай из толстой щербатой кружки. Вечером им сообщили об обязательном посещении Могильника, и в коридоре долго слышались вопли Рыжего, призывающего своих Крыс к дисциплине. «Опять колоть будут», – изрек в итоге Лорд и нервно нахмурил красиво очерченные брови. А перед рассветом на пороге появился Слепой, кое-как дошел до кровати и ничком упал в подушки возле ошалевшего спросонья Курильщика. Утром Сфинкс проходит вместе со своей стаей прямо до больничных дверей и с удовольствием отдает ее в распоряжение Табаки, который тут же складывает ладони рупором и предлагает всем написать коллективное завещание на случай эпидемии. Крысы из другого угла коридора поддерживают его дружным гоготом. Сфинкс не нуждается сейчас ни в прививках, ни в таблетках. По крайней мере, врач, проверявший его месяц назад, говорит ему именно так. И еще раз осматривает протезы. В коридорах Дома полутемно из-за закрашенных окон, но Сфинкс знает, что там, за черными мазками краски – золото и охра, медь и бронза, развешанные на ветвях и упавшие под ноги. Пусть он потом простудится и загремит в Могильник, но Сфинкс остро нуждается сейчас в том, чтобы спуститься с крыльца и рухнуть в яркий калейдоскоп листьев – багровых и карминных, лимонных и алых. И еще – в том, чтобы непременно рассказать об этом Слепому, они еще не говорили о таких цветах. Это чувство вяжет горечью корень языка, оно виноватое и нечестное: Сфинкс с горьким вздохом думает о том, что слишком много в свое время упустил. И тихо приоткрывает дверь в четвертую. Слепой лежит на боку, почти утыкаясь носом в истертый лоскутный плед, которым укрыта сверху их огромная, просто нереально гигантская общая кровать. Он то рефлекторно стискивает покрывало в пальцах, то, напротив, словно пытается оттолкнуть его подальше, не прекращая посапывать при этом мирно и легко. Сфинкс тихо садится рядом, и весь Слепой тут же неуловимо движется в его сторону – рукой, поворотом головы, выдохом. Так следят за своим высоким солнцем подсолнухи, так новорожденные детеныши льнут к теплой руке, чувствуя её рядом. Постоянно бродящий по одному ему известным лесным тропам, Слепой тянется к Сфинксу по ночам, садится на пол рядом, устало прислоняясь спиной к боковинке кровати. Неосознанно тянется днем, легко касаясь пальцами плеча и тут же отходя в сторону, думая неизвестно о чем. Тянется умышленно по вечерам, заталкивая его в душевую под прикрытие хлипкой прозрачной шторки и жадно целуя, прикусывая острыми зубами губы и подбородок, оставляя постоянно зудящие тонкие ссадины. Тянется, торжествуя, тянется, сожалея, веселясь и печалясь, робко и напористо. Зимой и летом. Ведется сам, нагло и призывно улыбаясь, и ведет за собой. Отныне и присно. В здравии и в болезни. Сейчас Слепого колотит мелкой, зябкой дрожью, и Сфинкс осторожно ложится рядом, стараясь не покачнуть своим весом общий тяжелый матрас. Придвигается ближе, еще ближе, пока между ним и Слепым не остается никакого пространства. Дыхание вожака согревает футболку на груди Сфинкса, и он позволяет себе мягко уткнуться носом в темную макушку. Волосы Слепого пахнут травами и настойками Шакала, а еще – летом и свежесорванной травой, и сейчас весь Слепой, почти свернувшийся в клубок возле живого, согревающего тепла, помещается в руках идеально. Так, как нужно. Они совпадают всеми контурами тела, как чертовы инь и ян, как фигурные края детского паззла, и Сфинкс закрывает глаза, тоже согретый температурным, опаляющим жаром. Оранжевая листва из кроны старого дуба заметает всю улицу, влажным шуршащим ковром прячет под собой бетон. Каждый лист – яркая округлая плавность, медовый цвет, скрывающий, возможно, под собой янтаринку желудя. Они падают днем и ночью, подгоняемые ветром или стайками птиц среди ветвей, роняют себя под ноги прохожим, а потом яркими осами бьются в окна Дома, называемого Серым, но их уже никто не слышит.

***

Сфинкс слышит звук и долго не может определить его источник, пока внезапно не соображает, что это звякают металлические пряжки на его сумке. Сама сумка болтается сбоку и методично хлопает его по бедру, потому что он бежит по домовским коридорам, углубляясь в самую их сердцевину. Сфинкс успевает удивиться, как еще никого не разбудил своим утренним топотом. Это так правильно и так логично, что он ни минуты не раздумывает перед неприметной дверью классной комнаты, прежде чем толкнуть ее плечом, распахивая настежь. Он ошибался. Лето буйствует не снаружи, оно здесь, совсем рядом, заплетает зелеными побегами доску и парты, пахнет липовым медом, цветущим лугом и еще, совсем немного – разогретой на солнце штукатуркой. – Но теперь, – говорит Сфинкс, стараясь, чтобы голос звучал ровно и правильно, – я с тобой. Слепой не оборачивается, но Сфинкс знает, что тот сейчас улыбается широко и победно, и именно поэтому прячет от него лицо. К его ногам подбираются завитки папоротника и распускаются, как большие зеленые ладони. Сфинкс косится на них с опаской, ожидая, как бы те не зацвели, а потом выдыхает и подходит ближе к Слепому, устраивая подбородок на худом напряженном плече. Чуть извернувшись, заглядывает в лицо Слепого и – так и есть, тот улыбается. Где-то совсем рядом в траве щебечет пискун, и вдалеке, на кромке Леса, ему отзываются другие.