Симфония боли

- Мы задержали их насколько могли, – Кирус крепко прижимал телефон к уху, чтоб не шумели в динамик порывы холодного ветра; по тёмной ленте дороги далеко внизу ползли ровные ряды военной техники. – И поднасрали тоже по мере сил, шестерых новых офицеров коцнули. Всё это время пытались дирануть Хорнвуда или хотя бы его столичного манцовщика – нереально подобраться… Слишком охрану усилили. Ты там в безопасности? - Не квохчи, шкафенций! Они пока не отследили мой шпионский роман, – хохотнула Любана. - Смотри осторожнее, не светись звонками. Как Штефан? - Счастлив, халявщик: ко второму уроку в школу приезжает… После всех этих грабежей и убийств тут проверки на въезде и выезде пожёстче, чем на границе! – Её голос стал вдруг серьёзен: – Не едьте сюда. Вы впятером ничего не сможете сделать, тем более, если сюда уже движутся войска, верные Хорнвуду. Вас со всеми этими досмотрами возьмут ещё на въезде… Кирус болезненно нахмурился, затянувшись; не курил ведь уже почти год, а теперь, как Мошни не стало, – будто паровоз. Помолчал пару секунд и, оглянувшись на четверых сослуживцев у джипа, сообщил: - Вареша, Коги невеста, сейчас в Пайре. Пишет, что там наводят порядок чистоплюи из Первого Отряда… Те четверо, которых покойный лорд оставил в Дредфорте, а потом на подмогу себе вызвал. Они уже сгребли всех в кучу, даже тех, что к вольным наёмникам дёрнули. Мы можем присоединиться к ним. - Если вы приведёте войска из Пайра, это будет война. Но хотя бы… - Пора, – подал голос Ноздря; Кирус щелчком отбросил окурок и в два счёта упаковал свою массивную тушу в джип. - Пора, – повторил он в трубку. – Манцанём этому х**лачу перед отъездом прощальный подгон, пусть разгребает! - Шеф бы нам бошки пооткручивал за такое, если б был жив, – покачал головой Парус, деловито проверяя взрывчатку. - Если бы шеф был жив, – отрезал Кога, – завод этот был бы его, а не Хорнвуда. А хорнвудское – не жалко. Джип с рыком рванул вниз с холма – к заводским окраинам Норсбрука, откуда выползали последние хвосты автомобильной колоны. *** - Если не будешь разговаривать, так тут и останешься. Женский голос откуда-то сверху едва ли доходил до Вонючки: он качался на волнах небытия, равнодушно глядя прямо перед собой из-под полуопущенных век. Он был просто безвольным куском мяса, который деловито дёргали за ремни на запястье: слабые искорки боли и затихающие в безучастном теле колебания. Медсестра отвязала ему руку, сменила марлевый подклад под завязкой – весь в прелой сукровице. Закрепила, привязала обратно; обойдя вокруг койки, приступила ко второй руке. - Врачи тебя только по утрам на обходе видят – дурачок дурачком. А я – всю смену в палате. Ты же всё понимаешь на самом деле и говорить можешь. А психиатру вот ни слова не сказал. Зря. Он пришёл в тот же день, когда и Робб Старк. Вонючке так и сказали: «Это доктор психиатр, поговори с ним». Вонючке было плевать. Вонючка смотрел, не видя – даже внешность этого человека не смог бы сейчас вспомнить, не то что его вопросы. - Ты очень не любишь, когда тебя трогают, – поделилась наблюдением медсестра, перевязывая правую ногу. – Когда памперс меняют, то и вовсе кажется, что сейчас сердце станет. – Ощущения подёргивания перешли к левой ноге. – Не начнёшь разговаривать – так и будут тебя все щупать и ворочать, а по итогу сгниёшь в пролежнях. За тебя пока твоя фирма платит, а узнают, что овощ, так и нахрен ты им такой сдался? Вонючка молчал. Безропотно осязал сухость и чистоту на месте прежних запревших тряпок. Ему было плевать, сгниёт ли он. - Понимаешь меня?.. Рёбрам стало прохладно и свободно – Вонючка не взглянул на руку, которая приподняла ему одеяло на груди. - Страшные какие ожоги, прямо по порезам. Кто тебя так изукрасил? – Молчание. – Ты очень горевал по своему хозяину, я помню. И сейчас горюешь, потому и молчишь? – Девять пальцев слабо скребнули простынь, по рукам пробежалась дрожь. – Он был тебе дорог, значит… Он был тем, кто спас тебя? Забрал у человека, который порезал тебя всего?.. Вонючка отвернул голову в сторону. И хрипло, едва слышно вытолкнул: - Я всегда принадлежал… ТОЛЬКО моему лорду. Всегда, навечно, полностью и безраздельно – тому, кто мучил и кто неизменно спасал. Вонючка вспомнил выжигающие прикосновения металла и аккуратные, нежные скольжения пальцев: самыми кончиками, вдоль каждого шрама, под невинное вкрадчиво-опасное урчание. «Ты так ластишься к рукам… А ведь руками можно сделать так же больно, как и ножом». «Я всё равно в вашей власти, – Вонючка едва ли помнил свой сбивающийся голос, только порыв обожания. – Я ваш». «Правильно, только мой, всегда мой – до тех пор, пока не будешь гнить в земле… – …Зато помнил горячий увлечённый шёпот хозяина; глаза в глаза – горят, не мигая. – Мне кажется, всё то время я просто неправильно тебя употреблял…» Острие ножа под челюсть – а мягкая подушечка пальца потирает сосок; Вонючка помнил пронзительный порыв удовольствия и захлебнувшийся вдох, и как доверчиво подставил шею, пытаясь открыться еще больше. «В-вы всё всегда делаете правильно, мой лорд, – невнятно и сбивчиво – прежде чем опять накроет с головой болезненным наслаждением. – Только не прекращайте, пожалуйста… пожалуйста…» «Так что же, по-твоему… – Вспышка боли, волна кайфа: по шее сбегает кровь, приоткрытые губы трогают краешек уха, – даже когда я сдирал с тебя кожу и отрезал… пальцы, я тоже поступал правильно?..» – Медленно сомкнувшаяся хватка зубов и протяжный ох. «Я иначе… не стал бы собой… не смог бы подчиниться… не понял бы, что ваш, – Вонючка не помнил ни одной связной мысли, только горячечный шёпот сквозь стон. – Но сейчас я… ваш полностью…» Слишком, слишком приятно, слишком горячо, и дрожь – сладкая, крупная, и глухой низкий вой вырывается сам собой… «Мой. Полностью. – Каждое слово, каждая интонация господина Рамси – драгоценность. – Идеальный». - Всё это сделал Хозяин. Сделал меня лучшим, – прошептал Вонючка, чувствуя щекотную теплоту, ползущую по вискам в уши. Больше он не выронил ни слова. Ни медсестре, что взялась за расспросы с утроенной силой, ни дежурному реаниматологу, ни пришедшему в очередной раз психиатру. Когда Вонючку отвязали наконец, тихого и безвольного, избавив ото всех трубок, и переложили на холодную каталку – он всё так же молчал. Вокруг был шум и крики, суета, стоны раненых – крупная стычка в городе, массовое поступление, – а он безучастно пялился на череду потолков по дороге в отделение неврозов. Покорно позволил себя одеть в байковую больничную пижаму – всё так же молча. И как только за санитарками закрылась дверь – ни взглядом не удостоив соседей по палате, соскользнул неслышной тенью на пол и свернулся в комок возле кровати. Наверное, к нему подходили, наверное, обсуждали; может быть, тыкали в бок, опасливо проверяя, жив ли. Даже если бы его попытались избить или прикончить – Вонючка не шевельнулся бы, ему было плевать. Но бить так и не начали. Ни тогда, ни в дальнейшие дни, а может, недели или месяцы: время не значило для Вонючки ровным счётом ничего. Он не сказал бы при всём желании, сколько коек в палате, какого цвета стены и что было на обед – да у него и не осталось желаний. Он не прикасался к пище. Только когда санитарка-раздатчица однажды ляпнула со злости алюминиевую тарелку рядом с ним на пол, Вонючка приподнялся и всё съел: медленно и безропотно, не чувствуя вкуса. Кто-то приходил. Что-то говорили, что-то хотели слышать в ответ – Вонючка не пытался понять, Вонючка даже не различал людей между собой. Его вообще не существовало здесь, в настоящем, осталась только пустота размером с него самого: Вонючка весь целиком был обожанием, а теперь – зачем ему было существовать? Воспоминания, воспоминания, воспоминания – отравленные горечью осознания («боль-ше-ни-когда») – текли сквозь него, сквозь его бедную пустую голову, сквозь его боль, питая её до бесконечности. У воспоминаний был упоительный запах тёплой кожи, к которой он когда-то приникал губами, робко прикасаясь языком. Больше никогда. У воспоминаний был вкус утраты, сводящий судорогой нёбо. У воспоминаний был цвет крови и пронзительно-алой рубашки. Если уйти от реальности достаточно далеко, глубже в небытие, можно было почти почувствовать это. Руку, треплющую волосы. Тёплые пальцы, потирающие ухо. «Ты любишь меня, Вонючка?» «Да, конечно, мой лорд». *** Угнанный с дредфортской базы фургончик был целиком чёрный, без знаков различия. Он едва ли мог разогнаться быстрее тридцати лиг в час, да и опасно это было бы на таких дорогах – так что у Гриша было много времени, чтоб переварить случившееся. Чтобы из пучеглазого тряского шока перейти к оцепенению, а затем к постепенному принятию. Чтобы сжиться с мыслью, что прошлой ночью он убил человека и что наверняка это только первая веха на его пути бок о бок с лордом Болтоном. Они добрались из Гришевой деревни к окрестностям Дредфорта глубокой ночью, бросили служебный джип на обочине подъездной дороги. «Забирай всё, не вернёмся», – предупредил Рамси, осторожно разминая руки: вправленные после вывиха запястья всё не давали ему покоя. Гриш едва ли запомнил путь через лес – такие непролазные заросли, что и лошадью не проехать, не то что машиной, – не заметил, как они оказались перед забором военной базы. Рамси сдвинул невредимый на первый взгляд сегмент ограждения и скользнул внутрь. Гриш переживал: шеф, конечно, слышал от него о хорнвудских флагах, но вдруг при виде них сорвётся с катушек и утворит что-нибудь?.. Наверное, думал он слишком «громко»: Рамси обернулся и повторил свой жест – давний, казалось бы, из прошлой жизни: «откроешь рот – тебе крышка». Они крались, держась в тени, пока не миновали обособленную группку зданий – видимо, административные корпуса. Гриш осознал вдруг, насколько он плохо знает базу: теперь, ночью, из непривычной точки входа – даже дорогу к собственной казарме не нашёл бы. «Жди здесь», – Рамси исчез в большом приземистом строении, и Гриш тревожно заозирался по сторонам: что делать, если заметят? Если окликнут?! Он едва успел разобраться, что перед ним столовая, только с чёрного хода – а шеф уже вернулся, сунул в руки обшарпанный пластмассовый брелок: «Вон тот фургон. Рули к оружейному складу». Возле склада это всё и произошло. Гриш остался охранять машину – потому не слышал, о чём толковал Рамси со сторожем. Тот отшатнулся, повернулся было бежать – а шеф дёрнулся ему наперерез. Чёрные силуэты сцепились – и тут же распались: один осунулся вниз, а следом второй – на корточки, склониться, обшаривать. Если бы Гриш не вертел головой, пока Рамси был в здании, – ни за что не заметил бы двоих патрульных, спешивших к складу. То ли охранник успел подать сигнал, то ли просто шли мимо – Гриш так и замер, наблюдая, как они приближаются к трупу... переговариваются... лезут в дверь! Секунда ужаса – и тело сработало быстрее, чем мозги: он распахнул дверцу и крикнул. Думал, шеф услышит и выйдет. Думал, шеф убьёт их обоих. Но один рванул к машине… Принимая от Рамси неподъёмные деревянные ящики (один из них тот чуть не уронил, сквозь зубы взвыв от боли: подломилось перебинтованное запястье), помогая укладывать оружие между сиденьями – Гриш всё не мог отойти от пережитого, трясся. Он видел всего долю секунды, как разлетелось чужое лицо от его выстрела в упор: пугающе чётко, будто вспышкой из темноты. То, как вмялась переносица, а глаза, прежде чем лопнуть студенистой жижей, выпучились в разные стороны… «Жми газ!» – щербатый оскал и бесцветные глазищи прямо перед лицом разбили наконец оцепенение. Гриш дёрнул рычаги и рванул с места – а выплеск мозгов, расцветивший водительскую дверцу, так и остался перед его взглядом. Что если навсегда?! Он хотел спросить – но, конечно же, не решился: сколько таких воспоминаний толчётся в голове у шефа? Или тот ухитряется их прогонять? Разузнать бы секрет, как это делается… *** Дорога к особняку Фреев казалась бесконечной. Она тянулась с холма на холм, сквозь перелески и поля, ныряя то и дело в чащу леса – с редкими машинами, попадавшимися на ней... Неторопливо ведя фургон в тишине, наполненной только мерным шумом мотора, Гриш успел обглодать до косточек каждую мысль, что забредала в голову. О заброшенной башенке в лесу, к западу от Дредфорта. Они добыли оттуда те самые обещанные «инструменты» – Рамси вынес их сам и загрузил в фургон, металлически гремя. Гриш вспоминал теперь, что рассказывал об этом месте Мошня на одном из их «уроков» с отрядом: «Она тут со времён войны со Старками стоит! Шеф нашёл ещё малым и вроде как базу свою основал, натащили мы туда всего всякого… А как Вонючка появился, так и стало там гнездо разврата и всяческих нездоровых манцев! Если ультрафиолетом посветить – такого можно насмотреться, что гадко будет к стенам подойти…» Тогда, ночью, Гриш опасливо косился на господина Рамси, вернувшегося из башенки в машину, – если бы повидал на своём веку чуть больше, то распознал бы на лице шефа ту самую застылую отрешённость от боли, заодно с которой наступает отрешённость от жизни. А ещё Гриш думал об ошейнике, намотанном на Рамсину руку поверх эластичного бинта. «Пока на собаке ошейник, её душой владеет хозяин, – рассказывала ещё в детстве Мэйген, старшая из его сестёр. – Когда собака умирает в ошейнике, то душа не может отправиться на небо, она заперта в теле. Надо снять ошейник, чтоб её освободить!» – «А если надеть этот ошейник на кого-то другого?» – «То собака мёртвая его за собой в могилу сведёт!» Гриш посмеялся тогда над детской страшилкой: он как раз готовился к поступлению в болтонскую академию, мнил себя крутым воякой… А теперь, косясь на шефа, всё чаще думал: а вдруг да и правда?.. Гриш не так много времени провёл во Втором Отряде, чтоб знать Рамси наизусть, но кое-что успел уловить и запомнить. Например, то, насколько тот был… живым? Напевал, шутил, много говорил, громогласно ржал вместе с бойцами, трепал Вонючку, пританцовывал на пассажирском сидении под гремящую из динамиков музыку… А сейчас Рамси просто сидел неподвижно и смотрел в одну точку. Временами кашлял, болезненно поджимая локоть к правому боку. И молчал, молчал. Гриш не решался включить радио: казалось, один лишний звук – и сорвётся, а убивать-то он мог в одно движение... Когда остановились перекусить, Гриш подвинул на середину ящика запакованную мамой нехитрую снедь – Рамси посмотрел равнодушно, будто бы сквозь. «Брезгует», – решил Гриш, почти не обидевшись (лорд же), и больше не предлагал. Он подумал мимоходом, что не помнит, ел ли шеф хоть что-то у него дома с тех пор, как в его полубессознательное тело перестали заливать бульон: едой заведовала мама с Мэйген. Купить ему, что ли, на заправке чего-нибудь? Вроде бы любит чипсы… Когда Рамси вдруг заговорил – они как раз ехали по перевалу через холм, – Гриш так и подскочил, едва не сбив управление. - Водитель не предвидится, – хрипловатый голос лорда Болтона был глух и бесстрастен. – Ты можешь оказаться менее долговечным, чем я. Надо тренироваться водить. Гриша так и пробрало морозной жутью – и не только от этого небрежно-обыденного упоминания собственной смерти. Он помнил из «уроков» от Второго Отряда строгий наказ насчёт вождения: «Главное, что запомни: шефа пьяным за руль пускать нельзя! Отвлекай, как можешь, хоть обделайся перед ним и спляши! Трезвым, в общем-то, тоже, но трезвый он и сам не полезет… Шеф, понимаешь ли, в автошколе выучился и даже права купил, а ездить – не купил. Расколотил три джипа, чудом не убившись, да и успокоился на этот счёт, благо водителей полный гараж. Ну не его это, не его». - Может быть, дальше, где дорога поровнее?.. – пролепетал Гриш. - Может быть, – легко согласился Рамси и снова оцепенел. На заправке Гриш купил три разные пачки чипсов и сок в тетрапаке, чтоб уж точно не газированный («Газировку ненавидит, но ты шутки ради попробуй угостить! – подначивали «ублюдковы собаки». – Он на эту же бутылку тебя и насадит, да ещё протрясёт, чтоб газики пошли!»). Пока он ходил, Рамси пересел за руль, задумчиво перещёлкивал свет фар. - Садись. И напоминай, в каком порядке всё делать, – распорядился он, подняв на телохранителя нечеловечески спокойный прозрачный взгляд. Гриш так и не решился предложить еду. *** «Скажи ему, что ты в бегах. Что бедствуешь. Что готов продать эксклюзивную информацию обо мне». Рамси повторил инструкции несколько раз: Гриш, наверное, не выглядел способным воспринимать информацию после получаса езды на пассажирском месте и аварийной парковки. От него не требовалось много. Всего-то выманить Алистера Фрея в ближайшую закусочную («Нашёл ваш телефон в записях покойного шефа»), а затем, под любым предлогом, – на улицу. Журналист пришёл первым и уже поджидал Гриша за столиком – суетливый человечек с редкими немытыми волосами, едва прикрывавшими раннюю залысину, – так похожий на крысу, почуявшую пищу. Гриш не знал, куда деться под проницательным взглядом: Алистер Фрей, казалось, видел его насквозь, всё его враньё и их с шефом наивную легенду. Но всё равно с обречённой храбростью (в конце концов, не страшней же это, чем застрелить человека в упор) Гриш повторил всё, что поручил ему Рамси. «Я знаю кое-что поважнее, малыш, – редкозубо улыбнулся журналист в ответ. – Твой босс инсценировал свою смерть и теперь наверняка собирается побороться за власть – так чью же мы примем сторону?» – «Здесь нельзя говорить, давайте выйдем…» – пролепетал, холодея, Гриш. Алистер Фрей был хитёр – так говорил шеф, – но на этот раз просчитался. Не смог, должно быть, поверить, что чудом спасшийся новый лорд Болтон доверится жалкому салаге, имея в запасе весь Второй Отряд… Выжившую часть Второго Отряда, по крайней мере. Но Гриш, видно, был тем и полезен: его простодушная деревенская физиономия ни у кого не вызывала подозрений… *** Когда этот несчастный повис на закреплённых к стене фургончика цепях – рыдающий от боли, с простреленной ногой, – Гриш наконец увидел шефа снова живым. Увлечённый блеск в глазах, порывистость движений и даже улыбка, хоть скорей и оскал, – Рамси Болтон почти стал прежним. Даже тихо мурлыкнул, раскладывая инструменты. Они отогнали фургончик в самую дальнюю чащобу, куда только можно было проехать, за бурелом. - В тёмных лесах, мрачных лесах творятся страшные злые вещи, – напевал Рамси без ритма и рифмы, будто перевод с другого языка, – здесь никто не услышит, как ты кричишь… - Пока мы не наделали ошибок, мистер Болтон… Простите, лорд Болтон, конечно же… – задребезжал Фрей, залебезил, ёрзая в цепях. – Давайте замнём это недоразумение и притворимся, будто ничего не было! За мной стоят очень важные люди, с которыми не следовало бы ссориться! Они уже едут сюда! - В бардачке должна быть ручка и пачка накладных, – невозмутимо обратился Рамси к Гришу. – Принеси. Он будет отвечать на мои вопросы, а ты – записывать. Не люблю, знаешь, отвлекаться. И пачкать всё подряд кровью. - Не надо… Нет! – торопливо выкрикнул Фрей. – Я ведь могу быть полезен. Я… знаете, я ведь на высшем уровне могу представить в прессе ваше возвращение в мир живых, ваше законное наследование фирмы… – Фрей ещё продолжал лепетать, запинаясь от ужаса, пока Рамси срезал с него одежду; и, взвизгнув от первого разреза вдоль грудины, заорал: – Ты хоть понимаешь, молокосос, во что вляпался?! Тебе конец!!! - Не хорохорься, кусок мяса. Раздражает, умирать будешь дольше. Ты хоть понима-аешь, – Рамси приблизился почти вплотную, иронично улыбаясь, – что терять-то мне нечего? *** Гриш записывал. Торопливо, старательно, каждое слово. Полузасохший стержень царапал гербовую бумагу, ручка тряслась в пальцах; на продуктовых накладных для казарменной столовой появлялись имена, места, даты и одна за одной – чужие тайны, то страшные, то постыдные. О наследнике лорда Элиота, убитом во время рейда Второго Отряда. О слабоумном ребёнке, которого Элиот тайно навещает раз в неделю в детдоме. Об облаве на Болтонов, о тайных связях лорда Хорнвуда, о том, что за товар везут на Север через Закатное Море… Гриш сам не заметил, как отпятился к противоположной стене, вжался в неё – только бы оказаться подальше. Он никогда не слышал, чтобы люди так кричали - настолько страшно и долго. Даже тогда, во время первой увиденной казни, которая и определила его судьбу. Срезанные куски кожи – или что это могло быть?! – бесформенными комками влажно шлёпались на пол – Гриш не смотрел, но дёргался от каждого всплеска. - Я сказал всё! Всё, что знаю! Хватит, пожалуйста, хватит!!! - Чего боишься – то непременно происходит, – грустно констатировал Рамси, орудуя ножом; вкрадчивый голос потонул в очередном вопле. – Знаешь, я больше всего боялся, что отец узнает обо всём. Что дотянется до моего… пса… а я ничего не успею сделать. – Пронзительный вой и особенно звучный шлепок о пол – кровь добрызнула до Гришевых сапог. – Я смог выгородить его раз, другой, третий… А потом всё случилось слишком быстро. Зачем я отправил его в угол?! Рамси говорил всё быстрее, всё меньше в его голосе оставалось хладнокровия – Гришу стало жутко и почему-то стыдно от нелепости этой исповеди, а потом он вдруг всё понял. Откровения шефа значили только то, что Фрей не жилец. Рамси Болтону тоже бывает нужно перед кем-то выговориться – только если этот кто-то вскоре унесёт его печали и тревоги с собой в седьмое пекло. - Я слишком поздно приказал убить отца, – голос упал почти до шёпота, сдавленного болью – будто Рамси оказался на пару секунд по другую сторону ножа. – Если бы раньше… у него был бы шанс. Он же как… живое оружие. А его просто пристрелили. Казнили, – слова срывались по одному, и ожесточённо двигалась рука с ножом. – Он так не хотел умирать беззащитным!.. - Пощады, пощады!!! – дико заверещал Фрей; в пальцах Гриша хрустнула ручка, пластиковые обломки посыпались на истоптанный пол – с такой силой он зажал ладонями уши. - Никакой пощады, – рыкнул Рамси глубоко и глухо – так, что Гриш буквально услышал в его голосе хищный оскал. – У тебя вообще нет права жить. Прижав отчаянно мотавшийся подбородок, Рамси отступил чуть в сторону – открывая Гришу вид – и аккуратно вскрыл Фрею гортань. Вопль перешёл в клокочущий свист, кровь брызнула далеко вперёд; Рамси затолкнул в разрез руку со сложенными лодочкой пальцами. Когда он, повозившись, вытянул оттуда язык со щитком надгортанника, Фрей какое-то время был ещё жив. Булькал и хрипел, выдувая поверх дрожащего мясного «галстука», свисшего на грудь, слизисто-кровавые пузыри. В его выкаченных глазах гас безмятежный прозрачный взгляд лорда Болтона. И, наверное, Фрей даже слышал его напутственные слова: - Какой же всё-таки длинный язык. Это, знаешь ли, редко до добра доводит… Гриш, зажав руками рот, опрометью вырвался из фургончика.