Симфония боли

Холодно. Как же холодно, руки занемели, и нос, и под куртку пробирается зябкость: как ни жмись в комок – не согреться. Рамси проснулся, колотясь крупной дрожью, с больно впившимися в щёку сухими ветками. На первом же вдохе подавился кашлем – и резко сел, озираясь. Посреди леса, на куче валежника – это сколько надо было выпить, чтоб вырубиться вот так?.. Что он успел наворотить? Откуда пришёл? Кто заблевал ему кровью куртку? Снова закашлявшись до гадкой боли в боку, Рамси отряхнулся от снега – к счастью, насыпалось не так много, чтоб полностью замести следы. Почти не тошнило. Очень хотелось есть. Значит, не перепил… Натянув капюшон на заледеневшие уши, растирая пальцы, он по собственным следам побрёл обратно – всё ещё сонно-неловкий, одуревший, пытаясь выудить из бестолковой головы хоть какие-то воспоминания. Дикие вопли Элиота, тёмные брызги в лицо. Вонючая жижа из крови и дерьма под ногами. Ярость, ярость – такая ослепляюще-безумная, какая только во снах бывает, когда не можешь заорать достаточно громко и ударить достаточно сильно. Гриш… Чем-то выбесил, Рамси даже погнался за ним… Наверное. Помнил свой рывок вслед, на улицу, а дальше, хоть убей, – ничего. Над просекой, где они остановились вчера, рваными космами плыл горький дым. Рамси сначала учуял запах, потом увидел – всё ясней и чётче в просвете деревьев: лениво чадящий остов фургона, прогоревший так, что светился насквозь… Он ускорил шаг – без мыслей, без предположений, только тревожно стучалось в голове тоскливое и ёмкое: «Беда». Снег вокруг фургона был изрыт – ногами, следами падений и борьбы. Чёрное пятно, раскинувшее рукава с рядами пряжек, – оказалось затоптанной курткой от болтонской униформы. И кровь. Тут и там кровь. Брызгами, мазками… Рамси обошёл вокруг капота по чужим неровным следам: пусто, тихо. Только ветер свистал в обугленной кабине и беспощадно-жизнерадостно сияло над картиной разрушения солнце. Ковырнул носком едва заметные в снегу обломки пластика – это был раздавленный Гришев телефон. Рамси глубоко вздохнул, снова закашлявшись. Сел на покосившуюся приступку кабины и устало опёрся на колени – кособоко, оберегая ломаные рёбра. Один. Вот теперь-то он был совершенно и окончательно один, собственными руками прикончив последнее верное существо. Так и не узнав, почему оно верным-то было… Да ещё и остался без машины. Вот что на самом деле проблема. *** «Теон Грейджой, 18, отделение острых психозов» – значилось на потёртой обложке истории болезни; усевшись на ближайший подоконник, Луиза с интересом закопалась в распечатки. Запись сессии напоминала пьесу в двух лицах – Терапевт и Пациент. Первое, что бросилось в глаза, – это долгий монолог в начале: одни только «Т» вперемешку с пометками профессора, в основном вопросы без ответов. Луиза отыскала, где впервые появились реплики пациента, и внимательно вчиталась в предыдущий текст. «Т: Как ты себя чувствуешь сегодня? Молчит. Т: Ты что-нибудь ел? Молчит. Т: А спал всё так же на полу? Молчит. Я чувствую беспомощность и злость на него. Т: Ты ведь слышишь меня, верно? Молчит. Меня угнетает, что я теряю время уже который день, теряю контроль над ходом сессии. Ощущаю, будто он бросает вызов моему профессионализму. Т: Слушай, я знаю, что ты многое пережил. Шрамы на твоём теле говорят сами за себя. Должно быть, и правда после таких испытаний ты не доверяешь людям, не доверяешь жизни… – Пауза. – Но знаешь, я считаю, прошлому место в прошлом. То, что мертво, вновь не оживёт, как говорится. П: То, что мертво, умереть не может. – Пауза. – Так говорится». Поглощая текст всё быстрее, Луиза с восторгом отметила, как непринуждённо профессор Нимур подхватил беседу – будто та и была диалогом всё время. Ни словом не показав удивления, заговорил на отвлечённые темы: о море, о кораблях… Пациент отвечал, хоть и изредка: на каждый пятый, а то и десятый вопрос. Односложно, двусложно… А потом профессор, видимо, промахнулся. Этой ошибкой были невинные с виду слова: «Ты в детстве часто бывал на море, Теон?» На этом разговор прекратился. Только лаконичная запись в конце: «Рычит, шипит, сжался в комок». Пролистав остальное – много, на пару часов чтения! – Луиза наткнулась на прикрепленный к тыльной стороне обложки файл: выписки из больницы Пайра. Переводной эпикриз с десятком формальных фраз, последние анализы (ужасное истощение!) и зачем-то – вырванный из тамошней истории листок с осмотром психиатра. «Консультация по экстренным показаниям, в связи с некупируемым эпизодом резко выраженного психомоторного возбуждения. Со слов сотрудников ОАиР, пациент внезапно поднял и отбросил (избил?) мужчину весом около 200 фунтов, нанеся значительные повреждения, переломы. Причину пострадавший поясняет как "расстроился из-за фотографий". Введено диазепама 0.5% – 4 мл в/м, 6 мл в/в дробно, без эффекта. Объективно: неадекватен, дезориентирован, рвёт ремни мягкой фиксации, кричит. Реакция по типу болевой, локализацию боли не поясняет. Приступ купирован введением морфина 1% – 2 мл в/в. Контакту по-прежнему недоступен, кататонический ступор. Лечение согласовано, рекомендован повторный осмотр с целью перевода в стационар психиатрического профиля после дообследования и стабилизации состояния». Что же там произошло? Луиза крепко сжала в руках захлопнутую историю – слишком взволнованная, чтобы читать дальше. Что ему показали, чем довели до такой реакции?! Через что он прошёл, чтоб испытывать такую боль при виде фотографий?.. Луиза нетерпеливо выглянула в коридор – профессор Нимур всё не шёл. Да в конце-то концов, он разрешил посмотреть! – и она пружинисто соскочила с подоконника. В отделении, где подрабатывала медсестрой, Луиза могла бы найти нужный номер палаты даже с закрытыми глазами. Юркнув в камеру наблюдения, она с нетерпением приникла к односторонне прозрачному стеклу… да так и оторопела. Палата была пуста. Кровать нетронута, за столиком у окна никого, свет в санузле выключен… Для процедур ведь ещё рано! Тревожно занывшими кончиками пальцев Луиза нащупала в кармане электронный ключ. Она не собиралась нарушать запрет профессора, конечно, но прежде чем поднять тревогу, надо было убедиться, что пациент и вправду сбежал! - Привет, – окликнула она наудачу, войдя в палату – тишина; машинально заперев за собой дверь, прошла дальше, мимо столика… Пациент сидел на полу, забившись в дальний угол: случайно или намеренно – за пределом видимости зеркала-камеры. Тощая, скорченная фигура в застиранной больничной рубашке: угловатые плечи, подтянутые к груди колени, взъерошенная светло-русая макушка… Разумнее всего было немедленно выйти – но Луиза, уже поздоровавшись, ощутила странную неловкость. - Теон?.. – несмело обратилась она. Всё сжатое в комок тело дёрнулось, как от удара. Навстречу Луизе поднялся загнанный взгляд избитого пса: глаза переполнены болью, вычернены кругами… Широко расставленные, лазурные, с приподнятыми внешними уголками – они были так нереально красивы, что Луиза завороженно замерла. Она вообще не представляла, что у настоящего живого человека могут быть такие глаза… - Я Вонючка, – хрипло вытолкнул паренёк – так устало и безнадёжно, что сердце сжалось. - Я Луиза, работаю здесь медсестрой, – ласково завела она разговор. – А ещё учусь на доктора и буду стараться помочь тебе. Почему ты вонючка? – участливо осведомилась, присев рядом. Пациент безучастно смотрел прямо перед собой. Казалось, он не издаст больше ни звука – но ответил всё же, монотонно и глухо, настолько равнодушно, что это не звучало вопросом: - Почему ты Луиза. - Меня так… – начала было она и осеклась: поняла. – Тебе внушили, что Вонючка – твоё имя?.. Пациент молчал, сцепив перед собой руки: широкие шрамы на запястьях, будто от верёвок или ремней, множество тонких следов от порезов, красивые крупные кисти и… ампутированный у самого основания мизинец. Давно зажившая культяшка, обтянутая грубыми рубцами – будто резали не сразу, а по частям. Луиза на пару секунд прониклась слишком сильно – непозволительно сильно, аж холодом всё свело внутри! - Бедный… Лёгкая ладошка легла на поджатое костлявое плечо – и Вонючка дрогнул, как задетая струна, весь напрягшись. В округлившихся глазах – шок, тоска, омерзение и страх, страх, страх! Рамси любил жалеть его, помучив. Сделав надрез, вдавив туда пальцы – в ответ на глухой стон мурлыкал: «Бедный Вонючка… Больно?..» И уже от самих этих слов, не дождавшись даже ответа, дышал всё глубже и тихо блаженно стонал, вжимаясь. Всё горячее, всё твёрже… И Вонючка, беспомощно подрагивая в такт его движениям, едва сдерживая восторг и желание, жалобно скулил о своей боли, о страхе – обо всём, чего хотел хозяин. Ощущал возбуждение каждый раз – тяжёлой жаркой волной, одновременно с ним – едва только Рамси начинал его жалеть. Это было частью… частью их… Издав совершенно нечеловеческий звук, Вонючка отпрянул – мимо девушки, вдоль стены; весь трясясь, припал к полу и неловко, боком, в панической спешке полез под кровать. Напуганная выкриком, Луиза замерла, приподняв ладони. «Возможно, пережил сексуальное насилие», – всплыло в памяти – и тут же окатило жгучим стыдом. Как можно было не учесть это и так сглупить, травмировать его снова! - Я не трогаю тебя больше, не трогаю… Всё хорошо. Пожалуйста, прости! – Пятясь к двери под глухой задушенный вой, похожий на рыдания, она с ужасом пробормотала: – Боги, какая тварь могла с тобой это сделать… *** «Я задыхаюсь в пожаре на руинах памяти, по граням расплескав свою всю гордость и честь». Такую фразу – вроде бы, из какой-то песни – ни за что не скажешь вслух: слишком напыщенно. Но осудить и фыркнуть было некому, а Рамси в своём помутившемся рассудке считал её самой подходящей. «Я убил тебя, убиваю себя, но знаешь, самое важное – что, несмотря на это, мы хотя бы в воспоминаниях друг у друга есть». Он брёл по обочине и беседовал с Вонючкой. Он свихнулся пока не настолько, чтоб видеть или слышать своего собеседника, но считал уместным говорить ему всё, чего не сказал при жизни. Считал уместными все эти обрывки фраз, где-то подслушанных и въевшихся в подкорку – нелепые, до идиотизма искренние. Их нельзя было произносить, пока хоть кто-то слушал, чтоб не испачкали насмешкой. А теперь – можно. Теперь всё было можно. «Нас с тобой закопают рядом, – твердил он, криво скалясь. – Мы хотели подохнуть парой». Рамси не знал, сколько он шёл до ближайшей заправки, бормоча то громче, то почти шёпотом. Может, полдня, а может, и вечность. «Все умрут, а мне не достанется смерти», – повторял он самому себе, когда обращаться к Вонючке стало уже слишком больно. За это время солнце успело вскарабкаться высоко и превратить выпавший за последние дни снег в холодную грязь. Ужасно холодную, Рамси проверял: пару раз упал, поскользнувшись. Едва не растерял нож, телефон и пистолет с обоймой патронов – всё, что носил при себе, что не осталось в башенке и не сгорело в фургоне. «Знаешь, я убиваю людей… убиваю людей вокруг себя, убиваю родных и близких», – повторял он раз за разом. И дальше – бессмысленной скороговоркой, похожей уже на абсолютный бред на манер молитвы, твердил: «Бычки подожгут занавеску в полёте, кошка умрёт от отсутствия воздуха… Я буду сидеть тут… до последнего вздоха». И вопреки своим бессмысленным словам – шагал, шагал и шагал. *** - Сегодня ночью была попытка нападения на клинику, – из-за двери с золочёной табличкой «Профессор Брайс Нимур, психотерапевт, доктор психологических наук» доносился приглушенный мужской голос. – Не удалось узнать… Около десятка, в гражданской одежде. Они не дошли даже до лестницы – сработали люди Старков. Да, охраняют клинику посменно, сюда пока не пробраться… – Когда мужчина замолкал, реплик собеседника не было слышно – видимо, говорил по телефону. – Он… нет, по-прежнему плох. Пострадал действительно сильно. Нет, физически почти здоров, вчера сняли последние швы. Но… полное отсутствие воли, желаний, интереса, позитивных эмоций. Нам с трудом удаётся заставлять его есть. Я приставил к нему сегодня студентку, очень способная девочка, одна из лучших моих учениц. Может, как-то поспособствует его… восстановлению. Конечно, всё под контролем. Он ещё не готов, но мы работаем. Да, разумеется… Леди-Жница. *** Болтонские молодцы – двое из четверых – лениво вышли навстречу пешему посетителю. Или уже «хорнвудские»? Над заправкой полоскалось на промозглом ветру оранжевое полотнище с головой лося. Охранники не окликали пришедшего, даже оружие не держали на виду – не видели угрозы в измотанном грязном парнишке?.. - Я, лорд Рамси Болтон, пришёл реквизировать у вас машину! – заявил он с насмешливой торжественностью, нараспев. И вслед за первой брезгливой гримасой – не дожидаясь ответа – снял обоих парой точных выстрелов. И так же стремительно, пока никто не опомнился, ворвался в магазинчик. *** - Хряк этот жирный уже во где сидит! – вояка в новой хорнвудской форме чиркнул себе большим пальцем поперёк горла. – За пацанов на побегушках нас, по ходу, держит. А ты всё – «кру-уто вам, ударный отря-ад», – передразнил он сослуживца, сидящего напротив, и отправил в рот очередной кусок котлеты. Между ними стояли два подноса с основательной военной пайкой, а вокруг многоголосо гудела и звенела приборами столовая дредфортской базы: время обеда было в самом разгаре. - А у нас всё патрули да патрули, да на воротах всех шмонаем, – пожаловался бородатый боец в старой униформе с перешитой эмблемой. – У вас там хоть весело, движ какой-никакой… - Манал я тот движ, – огрызнулся «ударник». – Лучше уж патрулировать. То носимся целыми днями, как в сраку ужаленные, дочуру его утёкшую ищем… То посредь ночи ему пацана какого-то из психушки добудь… – ворчал он, жуя. – А там охрана как вылетит со всех щелей – еле ушли, мать его, хорошо хоть не стреляли по нам. А мужики ещё про один рейд сегодня рассказывали: по тревожному сигналу к мажору одному рванули, а там… – голос рассказчика упал до шёпота, только видно было, как отодвинулся, недоверчиво-брезгливо скривясь, его товарищ. – …Они его на месте взяли, да и нафотали уж на радостях, расхвалились в отрядном чате, привезли – а тут под самой базой напали какие-то… Пятерых положили, этого забрали. А потом… по фоткам… – в шуме столовой слышны были уже только отдельные слова, – что никакой это был не… - Ша! – резко перебил бородатый. – Видал, вон баба уши греет… Эй, уважаемая! – окликнул он. – Неча тебе тут слушать, в тарелку свою смотри давай. - Что, более людного местечка, чтоб секретничать, не нашли? – деланно удивилась Любана и презрительно цокнула языком: – Ну и готовят же теперь кадры! Её разочарование, впрочем, – не в хорнвудских бойцах, а в себе – было совершенно искренним: ясно ведь, что упустила важную, очень важную информацию, которой не добудешь при штабе… *** Свесив ноги в грязных стилах с деревянного прилавка, лорд Рамси Болтон сидел в тишине, посреди разрухи и смерти. За его спиной – труп продавщицы и разбитая витрина со спиртным, возле сортира – труп уборщика в луже разлившейся воды; ну и двое охранников, конечно: один растянулся в куче барахла посреди торгового зала – почти выхватил пистолет и, падая, обрушил стеллажи, другой ополз на выходе из подсобки – так ничего и не понял, наверное. Надо будет заменить куртку. В крови и с дыркой – лучше, чем в крови и облёванная. Но это позже. Рамси тупо таращился сквозь стеклянную стену на барабанящую с крыши капель и в такт своим неспешным мыслям жевал вяленое мясо. «Закусочки к пиву – легко и красиво, – значилось на пачке. – Впустую не дуй, выпил – пожуй!» (Как думаешь, Вонючка), у них в холодильнике есть ссобойки? Неплохо бы съесть нормального мяса с чем-то вроде гарнира. (Как считаешь), их машины похожи по управлению на фургон? Учиться больше не у кого. Интересно, как умер Гриш. Предпочёл сгореть живьём, но не попасть к шефу в лапы? Успел застрелиться? Или Рамси всё же запытал его насмерть и сжёг? На улице шелестела капелью ненадёжная осенняя оттепель. С накренившейся полки мерно падали капли дешёвого вискаря, разливая по магазинчику одуряющий запах. Бум, бум – так же мерно и глухо ударялись о боковину прилавка протекторы стилов, заляпанные глиной, кровью и присохшими ошметьями кишок.