Ненастоящий

Соловью сложно понять людей, и Саша это знает. — Алиновский, ты теперь будешь жить не в общежитии, — зажав зубами мундштук, процедила Ангелина Евгеньевна. Взгляд глаз ее был холоден и неприятен: Саша чувствовал, что она действительно зла на него, просто пытается быть хорошей главой библиотеки. Саша опустил взгляд. Это было разумно. Никто его больше видеть в библиотеке не хотел — никто, кроме, наверное, Инги. Он чувствовал эти взгляды — заслуженные взгляды в свою спину, и… да, то, что ему тоже было больно, ничего не меняло. Он накосячил. Умерли люди. Круг мог запросто потребовать его физического устранения, но его всего-навсего выселили из общаги. Это не так уж и плохо на самом деле, особенно когда альтернатива… вот такая. — Будешь жить с Артуром, — продолжила Ангелина Евгеньевна и, выдохнув клубы голубоватого дыма, протянула Саше документы. — Тут все, что нужно. Он будет за тобой приглядывать. Холодильник и прочие вещи, которые тебе необходимы, там есть. Из общежития выселяешься сегодня, Зиновий уже ждет тебя. Вот так Александр Алиновский начал жить с Артуром. Он понимал, почему с ним. В общаге ему могут запросто теперь пустить фаербол в спину, а Инга… Инга рядом не будет постоянно. А Артур другой. Способен ли он вообще хоть что-то чувствовать?.. Саша не знал, правда не знал. Что его пугало, так это то, что Соловей улыбался ему точно так же, как и до всего, что случилось. Его губы, его взгляд, его голос — не изменилось ничего. Он относился к Саше так же, он сам был таким же, и все, все, что произошло по Сашиной вине, никак на нем не отразилось. Даже его прикосновения были такими же: осторожными, заботливыми, нежными. Соловей сжимал его плечи, стоя в коридоре, и говорил: — Диван можешь забирать, мне он особо без надобности-то. Я по ночам чаще на балконе сижу или гуляю где-нибудь, ну или книжки читаю… Или просто занят. Холодильник тоже весь твой, но по утрам я смотрю мультики по телевизору, так что… — Я не смотрю телевизор, — коротко отозвался Алиновский. — Ну вот и отлично! — рассмеялся Соловей. Он рассуждал просто и по-детски; это было очень по-домашнему и обыденно, но не так, как должно было быть с Сашей. Саше было бы проще, если бы даже Артур молчал. Просто молчал — да, так сердце болело бы меньше, а ключ, что Саша в руке сжимал, не тянул бы его к земле так сильно. Соловей не купался, не ел, не пил и не спал. Ему ничего особо нужно-то и не было, ведь даже одежду он мог создать из ничего, пусть так и не делал — это Саша понял по заваленному вещами разной степени стиранности шкафу. И когда Саша по велению Ангелины Евгеньевны начал с ним жить, он понял это особенно ярко, четко и предельно ясно. Соловей видел все, что происходило с Алиновским. Соловей пытался поговорить, Соловей пытался помочь, но он просто не понимал, что Саша чувствует. Он вообще был способен понять? Саша не знал, да и, честно, не хотел знать. Он просто устал. Устал слушать его вечно радостный голос, устал видеть вечно доброжелательную улыбку, устал мириться со снисхождением. — Все будет хорошо… И однажды Саша просто не выдержал. — Хорошо? Что хорошо?! — пробормотал он, пытаясь скрыть злобу. — Тебе-то откуда знать?! Ничего не будет хорошо, ничего. Никогда уже не будет! Даже после этих слов Соловей не выглядел серьезным. Пусть он и перестал улыбаться, в глазах его все еще было веселье, и Сашу это раздражало. Он даже не мог сорваться, даже не мог выговориться; да, библиотека наказала его, но… Это было просто жестоко. — Ты не можешь понять, что я чувствую, — стал чуть хриплым голос Саши, — да ты не можешь даже понять, как относиться ко мне! Как ты можешь заявлять, что все будет хорошо?! Бить Соловья было бесполезно, и Алиновский знал это, поэтому Саша просто толкнул его, когда тот к нему потянулся вновь. Он не хотел жалости, если жалость эта на самом деле — безразличие. Или неспособность даже осознать все, что Саша вообще сделал. Если бы Артур ненавидел его, как все, было бы хоть чуточку проще. Тогда Саше не пришлось бы самому ненавидеть себя. — Я отношусь к тебе так же, как и всегда, — ответил Артур, чуть поникнув. — В этом-то и проблема! Ты не должен! — выпалил Саша. Но Соловей ошарашил его: — А что я должен? Смотреть на тебя, как на предателя? — Да хоть так! А не с улыбкой на лице, будто ничего, мать твою, не изменилось! Саша никогда не считал себя мазохистом, нет. Он четко понимал то, что не могли понять другие: что он — тоже жертва. Ему тоже больно. Ему тоже хочется повернуть время вспять, но, но, но… Саша знал, что это невозможно. Просто невозможно. Он уже не мог ничего изменить, и никто не будет прежним — и ничто не будет прежним. Ничто, кроме Соловья. Он «статичен». Он не меняется. И не изменится. Вообще. Никогда. Ему не нужно ни есть, ни спать, ни дышать — он просто застывшая во времени точка, которая существует вопреки всему. — Если ты думаешь, что я не могу ненавидеть, ты ошибаешься. А еще Соловей всегда был очень проницательным, когда это было вовсе не нужно. Саша почувствовал, что у него дрожат руки. Ненастоящие улыбки, ненастоящие слова, ненастоящие прикосновения — все это досталось ему в довесок с детским желанием Ангелины Евгеньевны. Но пусть они и были ненастоящими, нечеловеческими, Саша чувствовал, что они теплые. И сам Соловей теплый. Он казался слишком, слишком живым, и Саша не мог пошевелиться в его объятиях — как и воспротивиться мягкому поцелую в лоб. — Но ты же… cам справляешься с тем, чтобы ненавидеть себя, да? Зачем мне делать это? — произнес Артур тихо и с неизменной улыбкой на губах. — Ты не понимаешь… — Как будто ты понимаешь меня, Шур, — протянул Артур. — Я понимаю так, как могу. Я пытаюсь. Саша уткнулся носом ему в фиолетовый свитер. — И мне правда жаль. Поджал губы. — И все правда будет хорошо. Прикрыл глаза. Голос Артура и правда успокаивал, даже… лучше, чем голос любого человека. Это было странно, но Сашу устраивало: злость куда-то испарилась, исчезла вместе с холодом в груди, а на смену им пришли горячие прикосновения Артура. Он и правда был в чем-то непохож на людей. Но этой ночью Артур правда пытался заснуть рядом с ним, обнимая и успокаивая — просто потому, что нет разницы, на самом деле, между убитой горем девочкой девяти лет и парнем двадцати. Они одинаковы потеряны — и вот это Соловей понимал совершенно четко.