Часть 1
1 октября 2016 г., 23:14
Ньют ворочается из стороны в сторону, судорожно кутается, но все равно дрожит в тесном коконе из пухового одеяла. Старый продавленный диван скрипит и вздыхает под ним, словно усталый любовник.
Отопления нет, да и откуда оно возьмется в заброшенном здании, которое построили еще в прошлом столетии? Всех, до последнего ниггера выселили до его рождения, а к тому времени, как он окончил школу, два нижних этажа наглухо замуровали, приставили охрану, и вот уже три года эта многоэтажная развалюха в самом сердце Бруклина ожидает не то сноса, не то капитального ремонта.
По соседству возвышается парочка точно таких же заброшек, но только здесь оказались сговорчивые охранники. Доблестные сторожа безмятежного сна обитают в трейлере напротив, а Ньют на последнем этаже высотки. Негласные правила для нелегального жильца просты — не водить друзей и не жечь костров, в остальном полная свобода. И если с первым правилом возражений нет, то второе в этот февральский вечер вызывает острое желание послать все к чертям и устроить из остатков мебели американскую версию ночи Гая Фокса.
Чтобы отвлечься от холода, Ньют представляет больших тропических бабочек. Синих и светло-зеленых, с россыпью крапинок на тончайших кружевных окошках между решетчатых прожилок. Он видел таких в зоопарке, куда его водила мать, пока окончательно не спилась на пару с отцом.
Теперь экзотические насекомые такое же недоступное прошлое, как и его родня. Зато есть Алби — главарь местной банды, его хороший знакомый. В этом страшном районе, куда не каждый белый сунет нос, он закон и порядок.
Хотя, кого он обманывает? На самом деле Алби нравится его задница и то, как она ловко принимает большой толстый член.
От этих мыслей становится еще холоднее. Ньют не находит ничего лучше, как перебраться на подоконник, чтобы покурить. Усаживается на его ледяную поверхность и бездумно смотрит сквозь чудом уцелевшее стекло. Именно поэтому он поселился так высоко: древние деревянные рамы не пусты, в отличие от большинства окон многоэтажного дома.
Подоконник весь в паутине трещин — ее замысловатый узор напоминает лабиринт. Ньют чертит ногтем по извилистым тропинкам, стряхивает пепел в щербатый рот крошащегося камня. Потом заглядывает в мятую пачку «кента» и с раздражением отмечает, что она пуста.
Скурив последнюю сигарету до самого фильтра Ньют, приоткрыв окно, щелчком отправляет бычок в долгий полет с пятнадцатого этажа. Эта вольность стоит порыва колючего ветра: он врывается внутрь, снежинки хаотично оседают на лице и озябших руках. Но именно они наталкивают на мысль — пора найти жилье поприличнее, иначе сегодняшнюю ночь он не переживет.
Проситься в трейлер к охране бесполезно, но в телефонной книге есть пара человек, кому можно навязать свое общество. Первый на очереди Минхо. Мутный азиат с плохой криминальной историей, хорошими связями, хитрый и изворотливый. За ним должок, поэтому Ньют звонит ему.
Минхо оказывается недоступен. Пара других знакомых на сообщения и звонки не отвечают или шлют в жопу. Связываться с Алби и его дружками лишний раз не стоит и Ньют совсем отчаивается, пока не находит в длинном списке кличек и реальных имен давно позабытый контакт. Томас.
Томас — хороший мальчик. Он никогда не предложит за компанию долбануть по вене или поучаствовать в пьяной оргии, после которой не то что сидеть не можешь, а дня два скулишь, лежа на полу в обнимку со сменными полотенцами.
Познакомились они год назад на школьной вечеринке, куда оба попали по странному стечению обстоятельств. Томаса привела туда какая-то девчонка, в надежде втереться в доверие к ботану и получить от него ответы на тест по тригонометрии; а Ньюту случилось барыжить наркотой именно в Нью-Брайтоне, а не где-нибудь еще.
С тех пор он видел Томаса дважды и оба раза передавал пакетики с марихуаной и яркие марки ЛСД для его одноклассников. Несмотря на поверхностное знакомство, Ньют почему-то был уверен, что Томас ему не откажет.
Так оно и вышло. Уже через пару минут Ньют поспешно одевается, кидает в рюкзак нехитрые пожитки и мчится вниз по лестнице на третий этаж. Там он перелезает через пустой оконный проем и, с ловкостью обезьянки хватаясь за вбитые в кирпичную кладку железные штыри, спускается на бетонный козырек подъезда.
Если бы не маячащий впереди теплый кров, этот путь мог бы показаться куда опасней. Снег припорошил вмерзшую наледь, поэтому Ньют, поскользнувшись, чуть не скатывается на землю. Вовремя цепляется за край бетона, повисает на руках, а затем благополучно спрыгивает.
Сердце выдает бешеный ритм, после поцелуя с холодом металла кожа на ладонях содрана, джинсы и куртка в снегу. Отряхнувшись, Ньют заматывает шарф до самых глаз и, сгибаясь под силой ветра, отправляется на оживленную магистраль.
Попутку он ловит не сразу, а когда начинает думать, что еще совсем немного, и он примерзнет к тротуару насмерть. Станет эдаким символом для всех бездомных, наподобие Жанны д’Арк, погибшей за свою веру. Америка, как и Франция, любит красивые истории и дутых героев. Но не судьба.
Хмурый латинос лет сорока соглашается на его условия и всю дорогу до пункта назначения молчит с таким видом, будто везет его убивать. Он не врубает радио и не отвечает на вопросы. Но просьбу включить печку выполняет, однако вскоре в салоне становится так душно, что приходится размотать шарф и снять шапку.
Спустя три часа двенадцать миль остаются позади. Отплевываясь от платы за проезд, Ньют отправляется разыскивать дом Томаса. Прополоскать горло негде, придется заявиться прямо так, со вкусом чужого семени на губах.
Время позднее, да и весь Статен-Айленд настоящий пригород. Ложатся спать тут рано, потому большинство кварталов выглядят безжизненной лентой домов. Недостатка света нет. Фонари горят исправно, да и небесный купол, изрыгающий бесконечный снежный заряд, словно огромное молочное пятно, освещает все, что можно. Ньют быстро отыскивает продиктованный адрес и сигнализирует, что он на месте.
Томас встречает его у парадного крыльца. Одет он в брюки и темно-красный свитер, ежится от холода, но стойко терпит невзгоды природы. Он словно реклама этого уютного двухэтажного дома с белым ровным заборчиком, розовыми фламинго на заснеженном газоне и гордо развевающимся звездно-полосатым флагом возле входной двери.
С их последней встречи Томас не изменился. Все такой же чистенький, в очках, вставленных в темную оправу, тихоня и зубрила. Учится в двенадцатом классе и готовится в этом году поступить в колледж. Конечно же, в самый лучший. Поэтому, когда Ньюта трахает кто-нибудь из местных копов, типа Бена или Галли, он всегда представляет Томаса.
Томас велит ночному гостю не шуметь и проводит в кромешной темноте в свою комнату. Предупредительно затирает тряпкой мокрые следы, оставленные от кроссовок.
— Родители уже спят, — шепотом делится Томас.
В комнате Ньют сбрасывает верхнюю одежду и разувается. Рюкзак плюхается туда же, в общую кучу. По тому, как Томас морщит лоб, понятно, что он недоволен, но гостю не перечит. У него здесь идеально чисто, даже, можно сказать, образцовый порядок. Кровать возле окна аккуратно заправлена, на письменном столе ничего лишнего — лишь то, что может понадобиться для учебы. Из шкафа напротив ничего не валится, на полу нигде ничего не валяется бесхозным мусором.
Томас приносит из кухни остатки ужина — жареную картошку и пару котлет. Ньют набрасывается на угощение, в один миг проглатывает. Мясо приятной тяжестью ложится в желудок, согревает изнутри и бодрит.
Пока он, обустроившись прямо на полу, доедает гарнир, Томас садится в кресло напротив и спрашивает:
— Кто тебя так отделал?
— Парочка кретинов, — отмахивается Ньют.
Он и забыл, что выглядит не очень-то презентабельно. Синяк под глазом давно пожелтел, но вот кожа вокруг рассеченной брови до сих пор красная и воспаленная. Он зачесывает челку на левую сторону, но светлые волосы слишком тонкие и короткие, чтобы как следует прикрыть увечье.
Чтобы отвлечь Томаса от своей персоны, Ньют тычет пальцем в противоположную стену, где под стеклом висят различные грамоты.
— Это тебе для колледжа? Или чтобы всему миру показать, какой ты умный да разумный?
Томас стремительно краснеет. В комнате царит полумрак, но небольшая настольная лампочка направлена прямо в лицо.
— Это за участие в олимпиадах, — оправдывается Томас. — Я два года подряд получал второе место в международной олимпиаде по химии. Собираюсь стать врачом.
К смущению примешивается гордость. Томас расправляет плечи и глядит с победной улыбкой. Она словно говорит, что у ее хозяина есть в этом мире цель, достойная уважения.
Ньют смеется. Вытирает жирные руки о майку и насмешливо произносит:
— Будешь впаривать ненужные таблетки, которые ни хрена не помогают? Травить ими несчастных старушек и неизлечимо больных людей, а взамен давать иллюзию бессмертия?
— Не буду я ничего впаривать, — злится Томас. — Так поступают коммивояжеры, а я хочу быть хирургом. Да и не все таблетки плохи.
— Очередная иллюзия, только другого толка.
Ньют перебирается на кровать, удобно обустраиваясь на мягком ложе. Это не продавленный диван, здесь можно расположиться с комфортом. И сны в этой теплой гостеприимной обители будут сниться самые что ни есть добрые.
Томас несмело подсаживается к нему на постель. Смотрит тем самым внимательным взглядом, что когда-то заставил Ньюта подойти и заговорить. Симпатия, без сомнений, взаимная. Наверняка в глазах домашнего законопослушного паренька он неординарная личность, настоящий искатель приключений, что бросает вызов мировой системе.
— По правде, я не уверен, что хочу быть врачом, — признается Томас. — Но родители с самого моего детства всем твердили, что у них в семье растет гениальный хирург. Так что все-таки придется поступить в медицинский колледж.
— Ага, — бурчит Ньют. — Только не говори, что они и невесту тебе подыскали. Какую-нибудь местную дурочку.
— Откуда ты знаешь? — удивляется Томас. — Тереза, конечно, не красавица, зато добрая…
— Да они всю жизнь твою по полочкам разложили, — усмехается Ньют. — Готовься пахать на ненавистной работе и трахать уродливую женушку. Изо дня в день тебя ждет одно и то же. Считай, ты еще до смерти попал в ад.
Томас хмурится, ерзает на кровати и недовольно спрашивает:
— Разве не каждый мечтает о стабильности? Медицина — это хороший доход, а насчет жены — здесь я согласен с отцом, который всегда говорил, что следует жениться на непривередливой скромной девушке.
Ньют приподнимается на локте.
— Рад, что у тебя все схвачено. Главное, не потеряйся.
— В смысле? — Томас непонимающе смотрит на него.
— Знаешь, в чем фишка этого мира? — Ньют улыбается. — Каждодневная рутина отупляет и заставляет забыть о том, что действительно важно. Твоя личность растворяется, и ты становишься однообразной массой желе. Покупаешь определенные шмотки, выбираешь самое лучшее чистящее средство, даришь цветы своей девушке в установленные праздники. Ты — заводная обезьянка, зомбированная чужими ценностями. Каждый твой шаг, каждое твое решение уже было кем-то пройдено, кем-то опробовано. Ты словно размноженная копия, призрак самого себя.
Когда он замолкает, в комнате надолго повисает тишина. Томас думает о чем-то своем, а потом решается задать вопрос:
— Так что же все-таки действительно важно?
— Это ты должен понять сам, — пожимает плечами Ньют. — Помни, каждая секунда делает тебя чуточку мертвее. Упущенные возможности — вот что у тебя в итоге останется.
Томас подается вперед, по-видимому, желая спросить что-то еще, однако Ньют делает вид, что не замечает этого.
— Знаешь, что я решил? Завтра же уеду отсюда. Хочу в Европу, во Францию или в Испанию.
— Где ты возьмешь деньги на поездку? — удивляется Томас. — Самолет до Парижа тебе обойдется как минимум в триста долларов.
— Я плыву по течению, — неопределенно отвечает Ньют. — Выкручусь как-нибудь. Но ты упускаешь суть. Если ты чего-то хочешь… сделай это сейчас. Другого шанса у тебя не будет.
Томас тяжело сглатывает, напряженно сжимает пальцами край покрывала. Кажется, намек он понял. Ньют в свою очередь бездействует, ждет, когда юношеское любопытство возобладает над страхом и стеснительностью.
«Давай детка, я в тебя верю», — Ньют прикрывает глаза, чтобы не видеть эту борьбу противоречий. Слишком уморительно выглядит его друг, как бы ненароком не рассмеяться и не спугнуть.
Перед мысленным взором сочные травы альпийских лугов Испании и пьянящий дух романтичного Парижа. Может быть, там его место? Возможно, именно в Европе люди свободнее, добрее.
Спустя, наверное, целую вечность, щеки касается теплая ладонь Томаса, затем следует неумелый тычок в губы — вороватый и смазанный. Похоже это все, на что сейчас Томасу хватило смелости.
Ньют приоткрывает глаза. Без очков Томас выглядит иначе. Рассеянный близорукий прищур добавляет ему беззащитности и непосредственной очаровательности. Это заводит, разжигает в паху яростный огонь желания.
Торопиться нельзя. Ньют медленно раздевается, скидывает одежду прямо на пол. И когда не остается ничего, что прикрывает худое изможденное тело, широко разводит руки и говорит:
— Вот он я, каков есть. Принимаешь ли ты меня таким? Я полностью свободен от предрассудков. А ты?
Томас молчит, закусывает нижнюю губу, а потом одним резким движением сдергивает футболку.
Это победа. Ньют помогает ему освободиться от брюк и белья, укладывает на кровать. Его любовник совсем неопытен, но возраст и желание испытать что-то новое, с лихвой окупают этот недостаток.
Ньют просыпается еще до рассвета. Томас безмятежно спит уткнувшись лицом в край подушки. Кажется, он улыбается. И, конечно же, ни о чем не подозревает. Разочарование придет потом.
Одевшись, он методично обшаривает каждый укромный уголок комнаты. В коробке из-под бумаги находит заначку. Сто двадцать долларов так себе сумма, но лучше, чем ничего.
Напоследок целует Томаса в темную макушку и спешит прочь. По дороге прихватывает пару вещиц — антикварную вазу, вычурную фарфоровую статуэтку и оставленный на кухонном столе макбук.
На улице все так же холодно, но снегопад закончился. Настоящий знак свыше. Ньют подставляет лицо первым лучам солнца и довольно щурится. Теперь ему обязательно повезет.
