Дожить до рассвета

      И снова звук разорвавшегося снаряда, в нескольких десятках метров, заставил невольно вздрогнуть. Обведя мутными глазами окрестности, замечаю ещё несколько свободных позиций — ещё несколько новых трупов.       Чьи-то сыновья, отцы, мужья, чьи-то любимые и дорогие сердцу люди, сейчас беспомощно возводят глаза к небу, стараясь ухватиться за то последнее, что обычно встаёт в памяти перед смертью.       Прикрывая веки за несколько секунд до конца, они мечтают увидеть первые, самые яркие, лучи солнца, скользящие по окрестностям и мимолётно освещающие уже остывшие тела, а вместо этого — холодный свет одинокой луны и никому ненужная преданность.       Грязные капли крови на собственных руках и боль, пронзающая тело мимолётным порывом; отходящая на несколько секунд куда-то вдаль, но лишь для того, чтобы спустя мгновение вернуться вновь. Сжать в холодных тисках почти не бьющиеся сердца, усмехаясь бледными губами, хвастаясь очередной добычей. Радуясь очередной победе.       Перевожу мутный взгляд на собственные руки, теперь полностью покрытые кровью и глупо усмехаюсь. Рядом со мной такие же беспомощные, но отличие у нас всё же есть: они смотрят с надеждой в глазах, а я в неё больше не верю. Она давно покинула эти места.       Совсем недалеко вновь гремит, а я уже даже не прислушиваюсь. Просто лежу на холодном снегу, наблюдая за ярким светом луны. Рядом слышится чей-то топот, затем выстрелы и крики — всё это лишь малая часть той немой войны, которую вы знаете. Настоящих криков её вам никогда не услышать.       Потому и довольствуйтесь малым, пересматривая сотни фильмов, построенных на лжи и фальши, и столько же книг прочитайте, которые ничуть не отражают суть.       Разве можно понять, что мы чувствуем, сидя в уютном кресле и запивая переживания горьким кофе? Разве можно увидеть, как гаснет надежда в сердцах твоих друзей, прикрывающих раны собственными руками и мечтающих дожить до рассвета, лишь наблюдая за экраном монитора?       Война, которую вы знаете, давно перестала пугать. Она наводит отвращение и ужас, привитые нам с детства, но не может передать это слово всего отчаяния жизни за гранью, за той тонкой полоской, разделяющей, казалось бы, одно целое.       Тело давно затекло, но пошевелиться нет сил. Нет их даже на то, чтобы сжать крепче тёплую руку, дёргающую меня за запястье. — Чонгук. Прошу тебя, Чонгук, вставай! — светлые волосы разметались по плечам, выбившись из-под косынки, а глаза, всегда светившиеся надеждой, в которую я так и не сумел поверить, сейчас были полны отчаяния и боли.       Вновь усмехаюсь несбывшимся мечтам. Вновь борюсь со своей слабостью, даже здесь преследующей меня по пятам. — Уходи, Лил, тебе здесь не место.       Пустынное поле после бомбёжек светится красным. Снег впитал не только кровь солдат. Он — единственный, кто слышал их просьбы, единственный, кто был рядом в последние минуты, согревая в ледяных объятиях ночи и укутывая в белоснежный кокон разбушевавшейся метели.       Солёные капли падают на ранки на лице, но это лишь шире мою улыбку делает. Чувствую — значит всё ещё живу, ведь главное — дожить до рассвета. — Прошу тебя, вставай, Чонгук, — одними губами шепчет, склонившись над моим плечом и дёргая за китель.       Не могу ответить, чувствуя дикую слабость, потому лишь мягко касаюсь кончиками пальцев её волос, выбившихся из-под косынки. Красный крест на ней давно заляпан такой же алой кровью, а, некогда белая материя, сейчас потемнела от разводов и грязи. — Уходи, — из последних сил шепчу, уже не слушая раскаты бомбёжек и прочие прилагающиеся звуки.       Вокруг так темно, но небо вот-вот должно озариться рассветом. Солнечным предверием нового дня и новой надежды, пусть уже не для нас. Не для тех, кто оставил свои тела на этом поле, продолжая свой путь бесцветной материей; не для тех, кто всё ещё жив, надеется на помощь и ждёт спасения — для них надежды уже не будет.       Лил мягко касается моих волос, постоянно повторяя «Держись. Осталось немного». Вытирает ладонями слёзы, поглаживая по заляпанной кровью щеке, и просто смотрит, одним вздохом рассказывая о своих чувствах и одним взглядом убеждаясь в моих.       Яркие и такие сильные, они словно то самое, последнее, заставляющее моё сердце биться. То, чего не было у других, тех, кто больше никогда не увидит рассвет. Тех, для кого он навсегда останется пресловутым «завтра», до которого никак не дожить.       Почувствовав резкую боль, сжимаю тёплую ладонь, но больше никак не показываю слабости. Ей нет места в моём сердце ровно настолько, насколько исчезла из него надежда, оставив после себя мутный осадок, пустой след. — Лил, рассвет… Он ведь будет? — говорят, перед смертью всегда становится легче, а я по-прежнему не чувствую ничего кроме боли и тянущего на дно разочарования.       Девушка, сквозь слёзы улыбнувшись, тихо шепчет «Будет», легонько коснувшись моих потресканных губ своими: горячими и такими солёными от слёз. — Только дождись, слышишь? Просто доживи до рассвета, — переходит на плачь, а я, внезапно улыбнувшись, вижу первые яркие лучи солнца, играющие на её волосах.       Касаюсь кончиками пальцев светлых прядей, вновь напрашиваясь на мимолётное касание губ, подаренное девушкой секундой позже, а затем, последний раз взглянув ей в глаза, перевожу взгляд на солнце. На самый яркий в своей жизни рассвет

***

      Обессиленно рыдая над телом, девушка не сразу почувствовала касания. И лишь спустя несколько секунд поняла, что её оттаскивают от тела ещё живого парня.       Несколько солдат уже кладут на носилки Чонгука, а рядом так уверенно суетится врач, раздавая указания и бегая от одних пострадавших к другим.       Он отчаянно потирал руки, а солдаты аккуратно размещали носилки в машинах, прибывших, как и было обещано — на рассвете.        Отыскав глазами Чонгука, девушка бросилась в машину, усаживаясь рядом с ним и крепко сжимая холодную ладонь. Гладила по щеке, касаясь волос, беспорядочно спадавших на лоб и украдкой вытирала слёзы.       Он ведь сильный. Он обязательно выживет, а всё остальное уже не так важно, ведь среди частых ударов его сердца, теперь тоже можно услышать зарождающуюся надежду.