Canis fidelis

Джеймс Поттер — гриффиндорец до мозга костей. Казалось бы, он уже родился с ало-золотым знаменем в руках. Храбрый, безрассудный, прямолинейный и верный, он олицетворял собой собственный факультет. В мире не было препятствия, которое не разрушилось бы от одного его пламенеющего взгляда, не было помехи, которая не ретировалась бы при звуке его голоса. Не было задачи, с которой он бы не справился, печали, которую он не сумел бы отогнать и страха, который он не смог бы одолеть… Джеймс Поттер боялся. Он часами глядел в потолок по ночам а, когда ему, наконец, удавалось уснуть, он видел тягучие, вязкие сны, комом встающие в горле, дрожью бегущие по спине, судорогой сводящие мышцы. Сохатый просыпался, тяжело дыша, стиснув пальцами промокшую от пота простынь. Джеймсу есть за кого бояться. За его сыном охотится съехавший с катушек тёмный маг, его жена сама не своя, почти больна от постоянного напряжения, а лучший друг… а лучший друг вообще неизвестно где. Сириус пропал как-то неожиданно, в один миг. Питер говорил, что он сумел оторваться, сумел избежать плена, но вынужден теперь скрываться. Поттер очень хотел бы ему верить. Хотел так сильно, что даже верил. Только по ночам, глядя в потолок, он постоянно думал одну и ту же мысль: Бродяга никогда бы не стал скрываться так долго. Он был слишком рисковым и слишком много думал о ком угодно, кроме себя самого. Блэк бы вышел на связь, он нашёл бы способ, если бы только мог. Если бы мог. Мысль была остра, невыносима, и поэтому Джеймс продолжал верить в чудо. *** Джеймсу казалось, что он сходит с ума. Улыбается Лили, играет с Гарри, привычно подшучивает над всем и вся… Сжимает в кармане сквозное зеркало так, что белеют пальцы, часами сидит перед камином, ожидая вестей от Ремуса, периодически рассказывающего, что там, в мире, творится. Поттер просматривает сводки новостей, но все они отрывочны, процежены через мелкое сито цензуры. Поттер комкает газеты и скармливает листы ненасытному пламени камина. Нет, всё же, лучше уж никаких вестей, чем дурные. Сохатому хочется обернуться оленем и по-оленьи завыть (замычать? Они тогда так и не нашли определение этого звука), ударить рогами об опостылевшую дверь. Дверь, конечно же, разлетится в щепки, и в прихожую хлынет поток морозного воздуха. Залетит снег: второй день вьюжит. А потом придёт Лили и починит дверь. Погладит по фыркающей оленьей морде и скажет что-то ласковое, но уже совсем не успокаивающие. Голос у Лили дрожит. Она похудела, побледнела, даже рыжие волосы стали какими-то тусклыми, как подгнивающая осенняя листва. Джеймс не буянит, не выбивает двери. Он грызёт ногти и костяшки пальцев, пьёт четвёртую чашку чая за вечер и мысленно вычёркивает ещё один день, прожитый без дурных вестей. В чашке чая остаётся на пару глотков, когда камин вспыхивает, давая понять, что рано Джеймс вычеркнул день… — Сохатый… — Лунатик? Лунь, — Поттер присаживается перед камином на корточки, — ну что? Он бы молился, если б верил в каких-нибудь богов. Он бы молился на то, что Ремус решил сообщить что-то хорошее или, на худой конец, просто пожелать доброй ночи… — Джей, тебе нужно в штаб. Поттер настороженно замирает. — Что? — В штаб, Джей. Нужно. — В чём дело? Люпин качает головой и хмурится. — Сам увидишь. Я жду тебя. Голова исчезает из камина прежде, чем Джеймс успевает задать ещё хоть один вопрос. Сохатый встаёт, чувствуя, что коленки странно подрагивают, точно разом ослабев. При хороших новостях не хмурятся. При просто плохих новостях не вызывают в штаб. Значит новости ужасные. Джеймс потирает переносицу, зажмурившись. Он чертовски устал, хотя, по сути, ничего энергозатратного не делал уже давно. Больше всего ему сейчас хочется наплевать на гриффиндорские знамёна за спиной и трусливо спрятаться, зарыться головой в подушки и никуда не ходить, ничего не знать. Тихо скулить, пока Лили гладит по волосам. Джеймс берёт горсть летучего пороха и шагает в камин. *** Люпин стоит по ту сторону камина. Он выглядит ещё более осунувшимся, чем обычно: щёки запали, под глазами тёмные тени. Губы его странно поджаты. Ремус кивает Джеймсу и берёт его за локоть. — Рем, в чём дело?.. — Идём… — Рем, скажи! Люпин закрывает глаза, опускает голову и мотает ею, сжав челюсти. Затем вскидывает глаза на Джеймса и беспомощно, устало улыбается: — Я не могу, прости. Поттеру хочется врезать ему или упасть на колени и умолять. Потому что ноги, вдруг, заплетаются, подкашиваются, упираются, не хотят идти туда, куда Люпин так настойчиво тащит. Потому что страшно. Потому что Ремус бледный и какой-то отрешённый. Потому что случилось какое-то страшное что-то. Джеймсу кажется, что он знает, что именно. Джеймс впервые хочет ошибиться. Идут они недолго. Ремус замирает возле одной из дверей, из-за которой слышны тихие голоса. Он смотрит на Джеймса и будто бы хочет что-то сказать, но лишь качает головой и толкает дверь. Поттер заходит, бегло пробегая глазами по повернувшимся ко входу лицам. Он замечает Фрэнка, МакГонагалл, видит бороду Дамблдора и смешной вздёрнутый нос Гвеног Джонс. А потом взгляд Джеймса, наконец, натыкается на, видимо, цель его собственного визита. Цель лежит на кровати нагая и накрытая тёплым одеялом. Первое, что замечает Сохатый — это то, что грудь цели рвано вздымается. Дышит. Джеймс не может сдержать облегчённый вздох. На миг он прикрывает глаза, стараясь унять рвущиеся наружу эмоции. Получается это лишь после того, как он косится на Ремуса. Тот, почему-то, совсем не радуется. Поттер хмурится, не понимая, что вообще происходит. Ему хочется смеяться и петь, встряхнуть Сириуса, что вот, лежит и, кажется, попросту дрыхнет, крепко стиснуть его в объятьях, обозвать идиотом, дать в челюсть за то, что пропал, а потом, скорее всего, утащить его в Годрикову Впадину и там напиться до зелёных соплей и пьяных признаний в вечной любви. Джеймс подходит ближе и про себя отмечает, что с набиванием морды и плановым алкоголизмом придётся повременить: Блэк бледнее Люпина, а руки его, лежащие поверх одеяла, кажутся непривычно тонкими и костистыми. Сохатый замечает змеящиеся на них шрамы неясного происхождения. Пристально всматривается в лицо друга, отмечая искусанные в кровь губы, скорбно сведённые к переносице брови и щетину, грозящую вот-вот стать полноценной бородой. Борода Блэку совершенно не идёт и нелепо смотрится на странно юном лице. Джеймс замечает багровый след, как от ожога, обхватывающий шею Сириуса, точно какой-то ошейник. Такие же следы он видит на запястьях. — Где вы его нашли, — шёпотом, не желая разбудить друга, спрашивает Джеймс. — Мы его не находили, — цедит Люпин. — Они просто его вернули. Поттер непонимающе хмурится. Кто «они» — понятно: в том, что Блэк только-только из когтей Пожирателей было слишком заметно, чтобы думать иначе. — Вернули?.. — Да. Выбросили перед входом в Министерство с запиской. — Запиской? — Ничего интересного. Простые угрозы. Мол, так будет с каждым и вообще мы все следующие. Сохатый мотает головой. — Не понимаю. Почему они оставили его живым? Люпин нервно усмехается и отходит к окну. На вопрос вкрадчиво отвечает Дамблдор: — Они посчитали, что оставив его живым, они сумеют сломить некоторых из нас. Ведь к смертям все уже привыкли, а… — Какой смысл?! Он ведь придёт в себя и вполне может дать показания, вывести нас на их штаб: Бродяга точно что-то заметил, я его знаю… Поттер захлёбывается словами. Его речь спотыкается о странно сочувствующий взгляд директора. — Что?.. Что не так?.. — сипло спрашивает Джеймс, машинально сжимая пальцами руку Блэка, точно опасаясь, что тот сейчас развеется, как морок. Не развеивается. Только вздрагивает всем телом и распахивает глаза. Джеймс резко поворачивается, почувствовав, как рука друга резко вырывается из его хватки. Поттер поворачивается и натыкается на взгляд широко распахнутых серых глаз. В глазах паника мешается с каким-то пьяным оцепенением. — Сириус… привет, дружище. Ну и засранец же ты: заставил меня поволноваться. Придурок. Но я всё равно рад тебя видеть… Голос Поттера постепенно стихает до сиплого шёпота. Он говорит, но, вдруг, понимает, что его не слышат. В глазах Блэка нет ни тени узнавания. Он тихо скулит, пытаясь отодвинуться в сторону, но, кажется, сил у него на это нет. Джеймс понимает, но верить не хочет. Джеймс знает, что такое случается: от пыток сходят с ума. Но Сириус! Сириус не мог! Сириус сильный, он может выдержать всё, что угодно и даже больше… У каждого есть предел, да? Каждого можно сломать. Блэк сломан, и Джеймсу кажется, что сломалось что-то и в нём самом. Что-то, что давало силы улыбаться Лили и читать Гарри сказки. Что-то, что заставляло с надеждой глядеть на равнодушное стекло сквозного зеркала. Что-то, делающее его Джеймсом, мать его, Поттером. — Что-то можно сделать?.. — шёпотом спрашивает он, не сводя глаз с непривычно (ненормально!) тихого, зажатого и испуганного Бродягу с этой дурацкой бородой на исхудавшем бескровном лице. Дамблдор опускает ладонь на плечо Сохатого. — Его положат в Мунго. Есть шанс, что постепенно его разум частично восстановится. Но… — Но собой он не будет… да? Это же… это бред! Как?! Как такое могло произойти?! — Не всякую боль можно вынести. Джеймс, я должен попросить прощения у всех вас: я сомневался в Сириусе, в его верности. Зря. Он предпочёл безумие предательству. Что-то сжимает Джеймсу горло. Сжимает с такой силой, что он хрипит и часто-часто моргает, цепляется пальцами за воротник домашней футболки. «Предпочёл безумие предательству…» Чувство вины накатывает девятым валом. Джеймсу кажется, что он сейчас захлебнётся под его напором, утонет и не захочет всплыть. Понятно, почему Блэка оставили живым. К смертям все привыкли, но это… это выбивает из-под ног почву. Это действительно ужасает. Ломает. *** Он возвращается домой чисто машинально. Проходит мимо встревоженной его отлучкой Лили хрипло бросает через плечо: — Наша тайна никогда не будет выдана, Лилс… она спрятана слишком надёжно. Потому что нельзя выдать то, что не помнишь. Потому что нельзя сказать что-то, если не можешь говорить. Потому что ни одна пытка никогда не заставит пса предать хозяина. Только… А как теперь жить хозяину, обрекшему пса на то, что хуже смерти?.. Джеймс Поттер воет (мычит? Или что там делают олени) не обращаясь. А Лили гладит его по волосами, надеясь утешить. Небесная Каникула — зимняя звезда — светит ярко и именно так, что её видно в окно. Небесная Каникула — звезда Сириус — отражается в стёклах очков, сверкает в радужке распахнутых карих глаз. Сохатый зажмуривается и про себя решает, что отныне он ненавидит астрономию. Он решает, что колдомедицина куда полезнее всяких там звёзд. Гриффиндорцы никогда не перестают бороться. Надежда никогда не умирает раньше людей.