Уберите с поля боя менестреля!

— Уберите с поля боя менестреля! Рёв полковника Лирта заглушил даже режущий по нервам и выворачивающий нутро у новобранцев истошный визг серых тварей. — Уберите отсюда эту чёртову девку! Но никто не торопился исполнять его приказ: слишком много было их, ползущих на стену из тоскливой осенней хмари костлявых с неестественно вытянутыми конечностями и плоскими лицами серых фигур. Слишком много когтей, разрывающих плоть, за каким бы прочным доспехом она ни была укрыта, зубов, с хрустом перекусывающих даже бедренные кости самых крепких мужчин, ярко-жёлтых глаз, горящих плотоядным ликованием, и — как будто всего этого мало! — металла, лязгающего, скрежещущего, алчущего крови. Уродливых, словно прорвавшихся в реальность из чьего-то ночного кошмара мечей, копий, арбалетов и лат, которые казались такой же извращённой пародией на снаряжение императорской армии, как сами маккры — на род человеческий. — Уберите… Полковник Лирт осёкся: молоденький лейтенант, к которому на сей раз был обращён его крик, застыл на месте, покачнулся, а потом неуклюже, словно всё его тело стало вмиг деревянным, осел на колени. У мальчишки не было головы, а потом не стало и всего остального: с восторженным воем в предвкушении вороньего пиршества сразу четверо маккров накинулись на тело, разламывая начищенный, но уже бесполезный доспех и разрывая на части бездыханную плоть. Лирт не стал тратить время на ругательства: пацану уже ничем не помочь, а вот глупую, бездарно глупую девку ещё можно спасти. Ударом ноги в лицо — если это можно назвать лицом! — сбил пытавшуюся забраться на Стену плоскомордую тварь, перехватил поудобнее меч и бросился к башне, где воздух рвался пронзительными аккордами лютневых струн и всплесками звонкого девичьего голоса. Кем она была: сумевшим укрыться от Ордена магом или менестрелем, которого коснулся своей дланью Светозарный? Стоило ему лишь на миг вслушаться в звучание её голоса, и суеверный ужас, поднимавшийся из утробы и сдавливавший горло холодной когтистой лапой, стоило заслышать душераздирающий визг нападавших тварей, отступил. Он видел искажённые яростью плоские серые лица, горящие лютым звериным огнём глаза, в которых его отражение было лишь куском свежего мяса, видел, как их когти рвут на части его солдат, но ужаса, древнего неизбывного ужаса, корни которого уходили в далёкое прошлое, куда глубже, чем его собственная память, память его отца и деда и их дедов и прадедов, более не было. Была ясная голова, действующее подобно безукоризненному механизму тело и холодный, если не сказать ледяной, расчёт. Кинувшаяся на него с пронзительным воплем тварь отлетела в сторону, клокоча и пытаясь зажать лапами вскрытую грудную клетку, откуда хлестала отвратительно пахнущая чёрная жижа. Следующий маккр рухнул рядом с разрубленным пополам черепом. Третий отлетел в сторону, беспомощно вытянув укороченные вполовину лапы. Сколько их ещё было, Лирт не считал: послушное, двигавшееся, будто в заученном танце, тело бежало, рубило, подпрыгивало, пинало, било закованными в сталь конечностями и изрыгало проклятия, оставаясь невредимым, словно это не смертельный бой, от исхода которого зависела судьба Альгеда и Эльдеррона, а костюмированное представление на празднике смены года. Оказавшись у входа в башню и увидев широченную улыбку Горна, своего денщика, со сверхъестественной лёгкостью сворачивавшего шею здоровенному маккру, как если бы тот был предназначенным в суп цыплёнком, полковник понял, что не он один тут такой. — Что за… — полупрохрипел-полупрошептал полковник, но не был услышан: воздух запел уже не голосом менестреля, а шумом драконьих крыльев и гулом яростного беспощадного пламени по ту сторону Стены. — Император! — прокричал кто-то сзади. — Сокол! Это его дракон! — откликнулся оглушительным эхом гарнизон. Чёрная, впитавшая в себя холодный отсвет аргенториевого клинка и вековечную темень беззвёздной полночи крылатая тень пронеслась над Лиртом, обдав его потоком горячего воздуха. «Ветер Полуночи», — имя пронзительной вспышкой прорезало его сознание. «Вот о чём она пела в минувшую ночь!» Маккры, истерично визжа, метались по Стене, лишившись поддержки и пытаясь уже не насытиться — выжить. Но гарнизон, за мгновение до того готовившийся к смерти, с удесятерёнными силами бросился в бой. — Сокол! Сокол с нами! Лирт не заметил, в какой момент умолкли звенящие струны. Знал лишь, что, когда последнее изуродованное — если можно было сделать ещё уродливей то, что и без того было безобразным — серое тело было сброшено вниз, в долину, и драконы Альгедского Сокола обратили смердящие трупы тварей в пепел, девчонки на башне уже не было. — Вы хорошо потрудились, генерал, — белоснежная перчатка императора легла на заляпанное кровью маккров и грязью плечо командира гарнизона. — Эльдеррон не забудет вашу доблесть и доблесть тех, кто пал. — Я полковник, — поправил Мартиус Лирт, внезапно осознав, что его ноги подкашиваются от усталости, голова звенит далеко не аккордами лютневой музыки, а от блеска императорской кирасы хочется зажмуриться. — Генерал, — повторил Сокол. — Я прекрасно вижу, кто вы, — он легко коснулся металлической пластины на шее офицера. — Я не путаю знаки различия, вам это стоит запомнить. И, обернувшись к выстроившимся в четыре шеренги остаткам гарнизона, крикнул: — Слава тридцать шестому гарнизону! Слава генералу Лирту! — Слава генералу Лир… — конец фразы утонул в возникшей за ухом резкой пульсирующей боли, ослепившей и оглушившей новоявленного генерала.

***

Когда Мартиус Лирт открыл глаза, то первое, что он увидел, это было лицо Кортрин, девушки-менестреля, которую он хотел выгнать с поля боя. — Очнулись, — просияла она, и от её улыбки повеяло запахом свежескошенного луга и лёгкой кислинкой ещё не вошедших в полную зрелость яблок, рассыпанных по тропинке девчонкой в голубом переднике. — Вижу, вам вспомнилось что-то приятное, — разглядев намёк на улыбку на его лице, добавила она. — Всё ещё здесь? — полковник, вернее, уже генерал поднял голову и осмотрелся. Но поле его видимости оказалось ограничено натянутыми вокруг его кровати занавесками. — И это ещё зачем? — Вы же генерал, — за эту бьющую через край жизнерадостность девчонку хотелось удавить, — вам положена отдельная палата. Но тогда сёстрам негде будет спать. — Чтоооо? — Лирт рванулся с места и, охнув, тут же рухнул обратно. — Раненых слишком много, — глаза девушки погрустнели, — многие из них безнадёжны. Чтобы не беспокоить ни их, ни вас, мы с сёстрами перенесли вас сюда. Но вы же не будете упрекать женщин за их стыдливость? — Проклятый меня побери, — офицер протянул руку девушке, — помогите мне встать. — Вам пока нельзя, — покачала она головой. — Рана не опасна, но лучше не рисковать. Голова у вас всё же одна. — Помогите мне встать! — прорычал Лирт. — Я должен увидеть своих солдат. Помогите мне встать, или я разломаю к чертям вашу лютню, как только смогу стоять самостоятельно. Угроза возымела действие. Девушка ухватилась за его руку и рывком потянула на себя. Пошатываясь и тяжело опираясь на плечо Кортрин, которая старательно пыталась подстроиться под его шаг и не пыхтеть от тяжести, Лирт прошёл в больничную палату. Огляделся по сторонам. Марди, юный курьер, родом откуда-то из Западного Эльдеррона, только вчера прибывший в его распоряжение. Таргиец Корт, у которого дома осталась беременная жена и шестеро детей. Так и не увидит своего седьмого. Белобрысый великан Лорндорн, которого все звали просто Лорн. Этот и вовсе откуда-то с Севера. Сказал, что приехал сражаться под знамёнами Сокола, потому что терпеть не может своего короля, но раз убить Варго не позволяет присяга, остаётся мочить маккров в своё удовольствие. Тщедушный Террин, торговец с Востока. Что привело его на Стену, так и осталось загадкой, но клятву служить императору и защищать Эльдеррон он сдержал. Старик Борди. Всё говорил, что на Стене ждать смерти не так страшно: «Ты хотя бы можешь посмотреть ей в глаза». Весельчак Глорид — этот и вовсе из Проклятых земель, о которых рассказывал охотно и с удовольствием, отбивая у слушателей последнее желание не только там жить, но и смотреть в ту сторону горизонта — в его присутствии, казалось, даже костёр горит ярче, вино становится хмельней, а вода закипает быстрее. Малютка Эрвин… когда был не в шлеме, всё время прятал уши под шапкой или заматывал голову платком. Вот только до его происхождения в гарнизоне никому не было дела. А теперь уже и не узнать, что именно он скрывал: зацепило бедолагу драконьим пламенем. Лирт оттолкнул девушку и пошёл дальше сам, шатаясь и хватаясь за всё, что можно было использовать как опору: адресованные ему помощь и внимание там, где он был самым здоровым и сильным, заставляли испытывать мучительный стыд, по сравнению с которым даже удары кузнечного молота, грозившие расколоть его череп изнутри, не казались столь уж серьёзной помехой. Он шёл вдоль рядов, вглядываясь в лица — если они не были замотаны бинтами, — подбадривая одних, неуклюже и по-солдатски грубо утешая других, пожимая руки третьим и проходя в угрюмом молчании мимо четвёртых. Десятки знакомых имён или примелькавшихся лиц. Одних он помнил по службе, других мог бы назвать друзьями. Вот только стена, невидимая холодная стена между мирами сейчас отделяла его от них. Он был жив, а они уходили. Что слышали они сейчас? Стоны своих ещё живых собратьев или шелест чёрных драконьих крыльев?.. Лирт не сразу понял, что это поют не ангелы. Голос был только один, и принадлежал он Кортрин, но ему чудился и шорох опавшей листвы под ногами, когда они с братом гонялись друг за другом по старой мощёной дорожке, ведущей к реке, и звонкий перестук капель дождя по черепице, когда они с Лоизой, прижавшись друг к другу, впервые открывали для себя таинства любви, и потрескивание дров в печи, откуда через несколько минут мать вытащит пахнущие малиной и свежей выпечкой горячие пироги, и удары отцовского молотка, когда он, окончив поздним вечером работу, пытался в очередной раз починить протекавшую крышу. Когда Кортрин умолкла, он усилием воли стряхнул с себя наваждение, взглянул в безмятежные лица умиравших солдат и повернулся к ней, рыжей девке, в один прекрасный день явившейся в гарнизон и заявившей, что хочет быть полковым менестрелем. Она смотрела на него полными слёз глазами, и по движению её губ он прочитал: — Я не могу ничего для них сделать. Но я должна… хотя бы попытаться… Вместо ответа он взял её за руку и вывел из госпиталя. И уже снаружи, когда она ушла, к нему вернулись и кузнечный молот, и пульсирующая под черепом боль.

***

— А вы никогда ничего не рассказывали о себе, Ваше Превосходительство, — неделю спустя объявила зеленоглазая бестия, протягивая генералу кружку с горячим чаем, в аромат которого вплетался запах незнакомых ему полевых трав. — Быть может, хоть сегодня в честь вашего официального повышения сделаете исключение? — Что-то я не припомню, — усмехнулся Лирт, — чтобы капеллан нашего гарнизона выглядел как рыжеволосая девушка. Или это у меня после удара память повредилась? — Отец Томир, уложив крестом Светозарного троих маккров, валяется в госпитале с распоротым бедром и сейчас вкушает заслуженный сон. Быть может, пока он нездоров, дадим ему отдохнуть, а на его место исповедника и я сгожусь? — Идёт, — сказал Лирт, с удовольствием отхлёбывая горьковато-пряную жидкость. — Только баш на баш: я рассказываю тебе про себя, а ты расскажешь мне, кто ты такая. — Идёт! — девушка взяла другую кружку, завернулась в плед и выжидательно уставилась на генерала. — Вы начинаете. — Я сапожник, — признался Лирт, ожидая, что она засмеётся, но она лишь удивилась. — Серьёзно? — Серьёзней некуда. У моего отца мастерская в Горинде. Он получил её в наследство от своего отца, а тот от деда. Несколько поколений нашей семьи были сапожниками, и никто не предполагал для нас иной судьбы. — Здесь вы из-за маккров, да? — спросила она, заглядывая в глаза. — Пришли добровольцем, как Лорн... как многие здесь? — Нет, — Лирт покачал головой. — В армии я из-за брата. Не поверишь, он младше меня на пятнадцать лет, а генерала получил ещё три года назад. Помнишь год, когда император захватил Таргу? Потом пришла очередь Лиурты, за ней Феллии. Гардиону стало не хватать солдат, вербовщиков можно было встретить повсюду. Мой брат тогда сказал, что это его шанс. Что он не хочет провести всю свою жизнь, уткнувшись носом в голенище сапога. Мать запретила ему даже думать об армии, но он сбежал из дома. Я его нашёл, но недостаточно быстро: неугомонный мальчишка уже успел подписать контракт. Мне не осталось ничего, кроме как завербоваться следом: если бы мой брат погиб на войне в то время, как я тачал сапоги, я бы всю жизнь считал себя трусом. Он быстро продвинулся: когда пришли маккры, Ровиус был уже генералом. Дворянин с собственным поместьем и особняком в Альгионе. А я к тому времени был всего лишь армейским капитаном. — Ничего, теперь вы сравнялись, — уютом и домашним теплом повеяло от улыбки менестреля. — Вы же не завидуете вашему брату? — Нет, и в мыслях не было, — генерал протянул ей пустую кружку. — Только иногда жаль, что я в отличие от него не дослужился до именного подарка от Сокола. Аргенториевый меч в бою с маккрами был бы как нельзя кстати. Говорят, прикосновение этого металла для тварей как огонь. Теперь твоя очередь. Девушка обхватила обеими руками кружку, глядя сузившимися глазами на костёр. — В детстве я пела в церковном хоре. А потом стала учиться играть на лютне. Поздно начала, но у меня неплохо получалось. Когда мне исполнилось четырнадцать, стала замечать, что моя музыка, мой голос порой странно действуют на людей. Каждый музыкант, поэт или художник имеет определённую власть над душами, которую даёт его искусство, но моя власть была особенной. Она зависела не столько от моего мастерства, сколько от тех чувств, что я вкладывала в свою музыку, от того, насколько сильно я хочу, чтобы люди, которые меня слышат, перестали чувствовать страх, ненависть, одиночество или боль. Я не умела исцелять тела, но могла воздействовать на души. Оставаться на одном месте с таким даром опасно, и я пустилась в странствия. Стала менестрелем. Главное — не убирать далеко лютню, и даже разбойники мне были не страшны. Несколько аккордов, и они с галантностью высокородных вельмож подавали мне руку и провожали до безопасного места. Иногда даже останавливали почтовую карету и вежливо просили меня подвезти. Один попутчик, странный такой юноша с серебряными волосами, почти всю дорогу улыбался, глядя на меня, а когда мы уже расставались, сказал, что я сирена, и что рядом с морем я обрету свою душу. Я не поверила, но было интересно посмотреть, что из этого выйдет. Шла к морю, когда началась эта война. Я со своим даром не могла остаться в стороне. Слышала, что тридцать шестой и пятьдесят седьмой секторы — самые опасные. Подбросила монетку, орёл - пятьдесят седьмой, решка - тридцать шестой. Выпала решка, и вот я здесь. Знаю, вы не в восторге от того, что я к вам навязалась, но здесь хоть какая-то от меня польза. А душа… душа подождёт. — Знаешь, — поддавшись внезапному порыву, Лирт заглянул в её глаза и вдруг понял, что их цвет не зелёный, как он думал прежде, а подвижный, изменчивый, словно плещется в них Драконье море, накатывая одну изумрудную волну за другой, — давай, когда закончится эта война, съездим к морю — к какому захочешь. Я на побережье уже тысячу лет не был. Поедем в карете, запряжённой четвёркой белых лошадей: я ведь теперь генерал, могу себе позволить. Девушка надула щёки и выпятила губы, изображая знатную и очень важную даму, а потом оба, не выдержав, покатились со смеху, залив чаем всё вокруг. До рассвета они лежали на земле, провожая взглядом падающие звёзды, загадывая желания и на одну ночь забыв о том, что утром предстоит возвращение в гарнизон. — Маккры идут! Любой ценой защищайте менестреля!