Rush hour

Антон знал, что сбегать с репетиции на час раньше положенного окончания — это плохо, но желание посмотреть прямую трансляцию футбольного матча было слишком велико. Не учёл он только одного: рабочая неделя, шесть часов вечера — час пик. В тот момент, когда Шастуна припечатало спиной к противоположной двери вагона, он, думая о пробках на дорогах и о тех людях, которые не смогут из-за них посмотреть игру, почти счастливо улыбался: он-то ведь, хоть помятый и облапленный, сможет насладиться прямой трансляцией с баночкой пива и упаковкой начоса. Но кто же мог подумать, что он не один такой хитрож…умный? Когда до ушей донёсся до боли знакомый и сводящий с ума голос, просящий у окружающих прощения за доставленные неудобства, Антон попытался отыскать в толпе Арсения — благо, рост позволял. Однако найдя его, парень в ту же секунду захотел превратиться в гнома, а лучше вообще испарится, потому что тот, увидев его — это было совершенно не трудно — начал продираться сквозь людей, извиняясь налево и направо за отдавленные ноги. Втянув голову в плечи, Шастун зажмурился, твердя себе, что это всего лишь сон или галлюцинация. Когда Попов, нагло отпихнув мужика, который, держа телефон в руке, больно упирался локтем Антону в живот и даже не замечал этого, упёрся рукой за головой парня, тот открыл глаза и непременно дёрнулся бы назад, если бы было куда. Ударившись головой, парень зашипел. — Кто там? — подтрунил его Арсений, расплываясь в улыбке. Не зря же говорят, когда другим больно — это весело. Иначе бы Паша не объявил пару дней назад о такой импровизации, как «Шокеры». Чтобы все эмоции были живыми, а парни не привыкли боли, Воля не включил её в перечень репетиций. — Почтальон Печкин, блин, — пробурчал Антон вставая на носочки в попытках выиграть для себя хоть немного пространства, чтобы не быть окружённым запахом Попова, чтобы не быть окружённым им самим — хотя странно об этом думать, находясь в заключении его рук. — Принёс шишку на голове для вашего мальчика. — Голову не разбил? — выдохнул Арсений в шею Антона, на ощупь находя макушку того и зарываясь пальцами в волосы. Шастуна словно пробило током от прикосновения: подавившись воздухом, он закашлялся, пытаясь просочиться сквозь дверь, лишь бы уйти от холодных с улицы пальцев. — Жить будешь, — вынес вердикт мужчина, снова упираясь рукой в стекло. Антон еле удержался от облегченного вздоха, отворачиваясь в сторону, чтобы избежать пронизывающего взгляда синих, как бескрайнее море, глаз. Вокруг было много людей — оно и немудрено в час-пик. От офисных клерков и секретарей в деловых костюмах до спортсменов с огромными тренировочными сумками и подростков в школьной форме и с телефоном в руках, не знающих и не догадывающихся, что такое реальный мир и с чем его едят. Если утром вагоны метро сонливы и потому молчаливы, то вечером шумны так, словно в общественном транспорте передвижения открылся какой-нибудь клуб. Музыки, конечно, не было слышно — кроме той, которая играла у симпатичной девушки в наушниках сбоку от Шастуна. Но шум толпы создавал её наиотвратительнейшее подобие — какофонию звуков: глухонемой и к тому же слепой сапожник произвёл бы на свет произведение получше. Каждый старался перекричать другого, чтобы рядом стоящий или на другом конце провода собеседник смог четко его услышать. От громкого гула у Антона разболелась голова, и он почувствовал, как начинает раздражаться. Давка, духота, шум, усталость — парню казалось, что он, в прямом смысле этого слова, взорвётся от напряжения через пару минут. Когда вагон повернул, его ощутимо пошатнуло, и люди, будучи плотно прижатыми друг к другу и не имеющие возможности даже поднять руку, чтобы схватиться за поручень, завалились набок. Арсений сдавленно охнул, когда его пихнули в спину плечом, правая рука соскользнула по стеклу вниз, и он начал стремительно приближаться к Антону. Кое-как предотвратив столкновение своего лица с шеей Шастуна, мужчина напряжённо выдохнул через рот, опаляя светлую кожу с выпирающими венами горячим дыханием. — Арс, — слегка испуганно и явно напряжённо протянул Антон, вытягивая голову наверх в надежде на то, что, прогуливая в школе уроки биологии, пропустил тему, где рассказывалось о таком волшебном строении тела человека, в котором части тела имели свойство удлиняться и уменьшаться в диаметре, если ими потянуться изо всех сил. — Ау? — отозвался Попов, стараясь игнорировать мелькающую перед глазами артерию, отбивающую быстрый темп. — Ты там ещё моё ДНК не разглядел, нет? — усмешка, слетевшая с губ Шастуна звучала жалко из-за нервного заикания. В любое другое время Арсений оценил бы шутку по достоинству, но только не сейчас, не тогда, когда он видит бешенное — не от жары или злости — сердцебиение парня, не тогда, когда находится к нему так близко, что на светлой коже видно каждый волосок и самую маленькую родинку. Почувствовав спиной давку из-за пробирающихся к выходу людей, Арсений невольно притиснулся к Антону ещё ближе — при малейшем движении головы его нос скользил по слегка колючей от двух-трёхдневной давности бритья коже. Попов хотел было извиниться перед парнем за столь наглое нарушение личного пространства — хотя о каком личном пространстве может идти речь в час-пик в метро? — как услышал над ухом сдавленный вздох…удовольствия? Арсений задрал голову, не веря своему слуху. Не могло же и в правду Шастуну все происходящее нравиться? Есть три вещи, на которые, по мнению Попова, можно смотреть вечно: на то, как горит огонь, как Матвиенко, Поза и Волю — на его страдания было особенно приятно смотреть — бьют током и как смущается Антон. Почти багровые пятна на щеках, нервно закусанная вишневого цвета нижняя губа, расширенные зрачки, прерывистое и тихое дыхание, попытки отвернуться или опустить голову — что крайне бесполезно в сложившейся ситуации — чтобы избежать зрительного контакта, скрыть признаки смущения. Мысль, возникшая буквально на пару секунд, заставила Арсения растянуть губы в совершенно безумной улыбке. Он прижался коленом к тощим, сведённым бёдрам и с силой надавил, заставляя развести их. Глядя на медленно приоткрывающийся в шоке рот Шастуна, мужчина почувствовал, как внизу живота лёгкими волнами начало накатывать возбуждение. — Что?.. — «Что ты делаешь?» должно было слететь с губ Антона, но бедро Попова, надавившее на то самое место, которое требовало в данный момент к себе особого внимания, заставило парня подавиться воздухом. — Мы в общественном месте, Арс, — одними губами прошептал Шастун, поджимая губы, чтобы с них ненароком не слетел ни один, даже самый тихий, стон. — До нас никому нет дела, — идентично ему прошептал Арсений, задевая губами лёгкую щетину. — На нас все смотрят, — не сдавался парень, однако не предпринимая никаких попыток свести ноги или оттолкнуть от себя Попова. — На тебя — возможно: такую дылду тяжело игнорировать, — усмехнулся Арсений, хватая его запястье и кладя на свою ширинку, заставляя несильно сжать пальцы. Руки Попова легли на его бёдра и сжали ягодицы. Это было так грязно, дико, опасно и от того невозможно горячо. Адреналин и возбуждение смешивались в невероятный коктейль чувств, ощущений и эмоций, затмевающий последние крупицы здравого смысла. Прижавшись губами к нежной и гладкой коже за ухом, мужчина довольно сильно прикусил её, ощущая, как дёрнулся Шастун, вдохнув так громко, что, не шуми толпа так сильно, непременно бы услышала его, и как минимум тридцать человек обратили свой взор на них. Это было на грани: любая следующая выходка Арсения вполне могла выбить из Антона полноценный стон. — Так и скажи, что, — глубокий вдох и резкий выдох сквозь зубы, — просто хочешь, чтобы тебя поймали за грязным делом. — Возможно, — неопределённо ответил Попов низким, почти гортанным, голосом, в ухо Шастуну, вызывая у того толпу мурашек по всему телу. Арсений дёрнул парня на себя за бёдра, ощутимо скользнув ногой по его промежности. Услышав тихое шипение, мужчина, словно в забвении, закрыл глаза и, уткнувшись лицом в местечко за ухом, глубоко вдохнул запах одеколона — который, к слову, Попов покупал себе. Но в какой-то момент Шастун тоже начал им пользоваться, поэтому довольно скоро он стал общим — и самого Антона. В голову закралась мысль, что, наверное, стоило бы прекратить испытывать судьбу — а также выдержу парня и самого себя — ведь кто угодно может заметить их копошение прямо сейчас, но Арсению просто сносит крышу от того, как Шастун бьется в метаморфозах наслаждения, смешанного с лёгким страхом быть пойманным: поджимает губы, тяжело дышит через нос, подаётся грудью то вперёд, то назад, словно решая: уйти от прикосновений или нет, дёргается всем телом, будто от лёгкого разряда тока, при новой ласке. Попов пробежался языком по нижней губе, ощущая настойчивое желание поцеловать Антона. Все нутро рвалось схватить парня за затылок и наклонить его голову вниз, к себе, чтобы запечатлеть на губах невозможного вишневого, сводящегося с ума цвета один из тысячи обжигающе-странных поцелуев. До ноющей боли зацеловать и закусать губы парня, чтобы потом, морщась от лёгкой боли, оставить на них последний на ближайшие полчаса короткий целомудренный поцелуй. Арсений ведёт руками выше, но мантия Шастуна слишком длинная и тугая, чтобы пробраться под нее и дотронуться прохладными пальцами до голой спины. Недовольно нахмурившись, он принимает решение применить другую тактику действий: с нажимом проводит ладонями по выгнутой пояснице, даже через слой одежды чувствуя исходящие волны тепла, напряженные мышцы и выпирающие позвонки. Разумный человек внутри Арсения отмечает, что у парня определённо есть проблемы с осанкой, а опьяненный страстью человек, получивший власть над телом и разумом, представляет, как эта самая спина прогибается под его руками, как мелко сотрясаются дрожью её мышцы за пару секунд до пика наслаждения. Антон еле слышно стонет на выдохе, и этот звук эхом отдаётся в голове Попова. Спина была слабым местом Антона, а Антон — Арсения. Попов сильно сжимает зубы на плече Шастуна и глухо рычит, сжимая в руках ткань верней одежды парня. Видит Бог, он изо всех сил сдерживается, чтобы не отодрать Антона у двери вагона метро. Но этот ублюдок настолько горячий, что… — Станция Парк Победы, платформа справа. Несмотря на большое количество эндорфинов и адреналина в крови и мозгу, Арсений понимает, что открывается та самая дверь, к которой он прижимает Антона, поэтому чуть снижает напор. Но только для того, чтобы вытолкнуть парня из вагона и вывалиться вслед за ним. — Ты у меня свой футбол будешь кверху задницей смотреть, — прижимается губами к уху Шастуна мужчина, — если, конечно, сможешь. У Антона подгибаются ноги от предвкушения, и он абсолютно точно не будет расстроен, если посмотрит трансляцию футбольного матча не в прямом эфире.