Колыбельная

Я проснулся тогда между вдохом и выдохом. Густой комок поднялся вверх от сердца, екнул и исчез. Я помню, что в моих глазах застряла ночь, и сколько бы я ни пытался ее вытряхнуть - ничего не выходило. Залитые конским дерьмом улицы прочно удерживали в моих глазах сумрак, пастельная дымка извечной петербургской влаги заполнила не только воздух, но и мои легкие, и именно от того я не смог выдохнуть. Я просил тогда принести мне воды, но когда я сделал глоток, и мой рот обожгла ядреная самогонка, я не придал этому значения: уже давно я не подразумевал под "водой" саму воду. Холодный с ночи атлас моей рубашки лег на высеченные много лет назад плечи, и я лишь усмехнулся своему отражению - единственное белое пятно моего гардероба вскоре скрылось под черной безысходностью жилета и сюртука. Я тогда считал пульс. Даже с детства, когда пугал родителей деревянным пистолетом, я считал пульс. Их, не свой. Я понял еще тогда, что держа в руках оружие, необходимо стать с ним единым целым: нужно дать револьвьеру чувствовать сбивчивое дыхание оппонента, помочь уловить ему проступившую испарину, а после лишь принять в свою руку пороховую отдачу. Я спускался тогда с лестницы. Меня не покидало ощущение присутствия со мной и ночью третьего гостя, это заставило меня ускорить шаг. Рука стремительно срослась с обжигающе холодным стволом, что всегда грел меня в такие мгновения, и я стал считать свой пульс, ощутил проступившую испарину и успел выдохнуть. Я вздрогнул тогда. Вздрогнул и упал щекой в лошадиное дерьмо, что лежало на мостовой все те годы, что я помню этот город. Тогда меня звали Петр Яковлев. Но эхом я услышал "Колычев".