Птицы

Они живут в соседних домах уже много лет. Гон — со своей теткой, Киллуа — в большой семье с кучей мелких братьев. Их матери сошлись сразу, а вот они с Киллуа — нет, хотя и пошли в один класс. Гон никогда не выносил умников, а новичок на всех смотрел свысока. Он влез в жизнь Гона, сперва занял заднюю парту, за которой Гон обычно дремал. И пусть в том не было его вины, ведь так распорядился учитель, но Гону все равно было обидно. Ему пришлось занять парту перед своей, и спиной он чувствовал на себе взгляд во время уроков. Он был хорошо ощущаем, как прикосновение, и бесил. Чуть позже Гон выяснил, что новичок решил посещать и крышу, где во время перемен до этого один только он ошивался. А потом подолгу торчал после уроков. Гон любил быть в тишине. И один раз завалившись туда после занятий, обнаружил там Киллуа. Смешно вспоминать, что тогда это больно кольнуло его, и Гон даже набычился и сжал кулаки. Что-то грубо сказал. А Киллуа смотрел на него, вопросительно вскинув брови. Они были вразлет, чем-то напоминали ласточек, что низко кружились над зданием. И глаза у Киллуа косили. Гон ни разу не видел ничего подобного цвета — чтобы совсем голубое и чистое. Только небо. — Не знаешь, бывают ли белые ласточки? — вдруг спросил он, сам не понимая почему. Киллуа так же внезапно толкнул в ответ что-то насчет того, что особи любого вида бывают альбиносами, но Гон уже не слушал. Он только улыбался. Опять же не понимая — почему. Домой они шли уже вместе. Тем более, что их дома были рядом. *** Гон сблизился с Киллуа удивительно быстро. Они рубились в приставку почти все время, зависая у Гона. Домой Киллуа не стремился и к себе никогда не звал. Гон быстро понял — почему: дома умственно отсталый брат, вечная суматоха и теснота. Да и матерью Киллуа могла обмануться только простодушная тетка Гона. С ней та была обходительна и любезна. Дома же она тиранила всех, до кого могла дотянуться. Несколько лет их дружбы прошли беззаботно и весело. Гон ел с Киллуа из одной тарелки, из одного лотка для бенто, ел с одних палочек, пил из одной бутылки. Он прижимался к Киллуа, шуточно обнимал, клал ему голову на колени. Трогал его, совершенно не считая, что в этом что-то неправильное. С Киллуа было так хорошо вместе. Когда Киллуа улыбался, у Гона мгновенно возникала ответная улыбка. С Киллуа было клево даже просто сидеть рядом и говорить обо всем. Только вот о девушках они никогда не говорили, как остальные друзья. Хотя за Гоном часто пытались приударить какие-то, да и за Киллуа — тоже. Тот отпугивал их мрачным взглядом, а Гон просто отшучивался. Как-то не тянуло. *** Его потянуло чуть позже, чем этому положено быть у мальчишек. Но только не на девчонок. Гон помнил, как увидел Киллуа в душевой, словно это было вот только что. Вода текла по его бледной коже, по крепким спине и заднице. Гон смотрел и не мог свести с Киллуа взгляда, а ему самому было мучительно жарко под кое-как прикрывающим бедра полотенцем. И рот наполнялся слюной, Гона будто парализовало от желания — странного и почти непереносимого, навязчивого. Киллуа всегда был рядом с ним — такой красивый, такой удивительно хрупкий на вид. И Гон обнимал его, и прикасался, и сколько угодно сидел, прижимаясь к его теплому боку. А теперь вот вынужден был убраться скорее, чтобы зло самоудовлетвориться под холодной водой. С того дня все изменилось. Гон молчал о своих чувствах, опасаясь, что Киллуа сочтет его психом или извращенцем. И дрочил по несколько раз в день, представляя при этом, что тыкается членом в задницу Киллуа. Сперва Гону было стыдно, но это быстро прошло. Гона даже перестало смущать, что он прикасается к Киллуа больше нужного, ищет любого удобного повода, чтобы тронуть за плечи или за руку. Киллуа всегда мог дать понять, что ему такое не нравится. Но он не отстранялся. И когда он уходил, Гон подолгу всовывал кончик языка в бутылку, из которой Киллуа пил, пытаясь найти на ее пластиковых стенках хоть каплю его вкуса. Гон сделался ревнивым и странным. Его начало раздражать, что Киллуа уходит спать домой. *** И это стало раздражать еще больше, когда из дома, ведь Гон сам встретил его утром на пороге, Киллуа вышел с ярким крупным засосом около уха. Гон сам вчера с ним простился, он знал, что ночь Киллуа провел дома. Так что же — мать разрешает ему водить девиц и!.. Или — что ЭТО тогда такое?! Откуда, если Гон точно уверен, что у Киллуа никого вообще кроме семьи и него нет. Может, Гон все-таки чего-то о нем не знает? О его личной жизни, о том, что Киллуа уже совсем взрослый и завел себе кого-то, с кем, в отличии от самого Гона, играет во взрослые игры. Гон понимал, что не имеет права задавать другу такие вопросы. Другу, которого он мечтает насадить на себя и двигаться в нем долго, так его поиметь, чтобы тот не смог потом с койки подняться. Но хотел ли он этого, если от ревности так заболело у сердца, словно туда воткнули иглу. Да, Гон хотел бы быть сам на месте того, с кем Киллуа бы проделывал связанные с сексом вещи. Но дело было не только в этом. В чувствах — тоже. Гон мог предложить Киллуа свои: теплые, искренние, а раз так — то, возможно, мог бы стать для Киллуа лучше соперника. Вот только бы еще знать — кто он! Желание немедленно прояснить этот вопрос захлестнуло Гона, будто волна. Он все-так не смог удержаться и прямо спросил: — У тебя что, кто-то есть? Гон пожирал глазами след на коже Киллуа, просто не верил своим глазам. Что, если Гон ошибся, и это совсем не то, чем кажется? Тогда он будет выглядеть перед Киллуа полнейшим идиотом. Но так ли это важно, Киллуа медлил говорить, а Гон смотрел на след, так неудачно показавшийся из-под высокого ворота. Киллуа с запинкой ответил, что нет, но отвернулся, не выдержав его тяжелого взгляда. В этот день Гон больше с ним не разговаривал, игнорировал его встревоженный, заискивающий взгляд и к себе в гости после школы не пригласил. Глядя, как Киллуа закрывает за собой дверь своего дома, Гон бесился, больше всего негодуя на то, что Киллуа, которому вдруг приспичило вести себя так развязно, завел себе любовницу и даже не пытается скрыть этого. Но при этом врет Гону прямо в лицо, словно они абсолютно чужие. *** След от зубов был уже тем, чего так просто не скроешь. Хорошенько впечатанный между скулой и ухом укус от того, что был неловко замазан пудрой, не становился ничем другим — глубоким характерным отпечатком. Не было никаких сомнений, что отметина — укус человека. И Гон нагло тер его пальцами, а Киллуа не отстранялся и скорбно молчал. Гон готов был бы сейчас голыми руками разорвать того, кто укусил Киллуа. Его охватило безумие от ревности, оно же и повело, когда Гон вдруг раскрыл рот: — Да как эту стерву зовут?! Гон не сразу понял, что это он сейчас так истошно орет на друга, что встряхивает его, требуя немедленного ответа. Что ведет себя с Киллуа так, как вел бы со своим парнем. Не стоило бы ему пересекать черту и рисковать их дружбой, раз вдруг угораздило вообразить, что Киллуа принадлежит только ему. Но Киллуа мог сам послать Гона, а — не стал. Он неожиданно ответил: тихо, устало, тоскливо, словно ему больше невыносимо врать Гону. Словно ему так тяжело признаваться, что хуже этого ничего и быть не может. — Это не женщина. Киллуа смотрел прямо на Гона, и его взгляд был печальным, а лицо словно покрылось слоем тонкого стекла. А потом Киллуа развернулся и медленно ушел домой. Его плечи были скорбно опущены. Дверь Киллуа закрывал медленно, словно ждал, что Гон окликнет его. Вернет. Поговорит с ним еще, как с другом — по душам. Но Гон промолчал. *** В тот день Гон взобрался ночью к окну Киллуа по стене. Свет был погашен, но комнатка казалась пустой и безжизненный только на первый взгляд. Гон видел два силуэта, их неясные тени плясали в отголосках света фонаря. И Киллуа слабо звал кого-то братом. Того, кто согнув самого Киллуа в три погибели, монотонно вколачивался в его тело. Это зрелище было жутким, похожим на сон. Нужно было выбить окно, заорать, не позволить Киллуа с этим… А Гон просто ушел. Все у него внутри было словно сломано. Он так обезумел от злости, что просто не догадался дать ей выхода, утратил способность к инициативе. Дома, чуть отойдя, он разорвал зубами подушку. В этот момент он Киллуа почти ненавидел. Ровно до утра. *** Тем утром он увидел Киллуа будто впервые. Тот был отчужденным, не ждал Гона, а попробовал пройти мимо. В профиль стало очевидно, как исхудала у него шея, так, что скула высоко выпирала под кожей. Под глазами залегли тени. Гону вдруг стало все равно — хочет ли Киллуа или нет. Он просто втащил его к себе домой, ладно тетка уже ушла. Тем более, с тех пор, как Киллуа его понатаскал, оценки у Гона были примерными. Да и все равно — выпускной класс, скажутся оба больными. А Киллуа так вообще всегда блестяще учился. Гон бегло подумал об этом и больше ничего рационального не произвел. У него началась истерика. Он тряс Киллуа и орал, признался, что сам его хочет. Даже сказал, что любит его. И только тогда Киллуа рассказал, что это старший брат пришел из тюряги. Что мать молчит об этом, чтобы не портить семье репутацию. Что до этого с братом так же развлекался отец. И мать была рада, что тот от нее отвязался: отец горяч, а ей надоело рожать. Киллуа говорил и говорил, а мир Гона рушился. То, что он привык считать просто странным, оказалось на поверку отвратительным. Он был рядом с Киллуа постоянно и ни разу не задался серьезно вопросом, что ему в родном доме так плохо. Думал по сути только о себе. Хотя и знал, что семья у Киллуа очень странная. *** Они долго потом обнимались, потому что Киллуа расплакался. При виде его слез ревность Гона будто исчезла. Он долго гладил Киллуа по спине. А потом решился: — Встречайся со мной. Что для этого нужно? Переспим, если хочешь. — Иллуми, мой брат, он и так… Он сказал, что… убьет тебя, если я не соглашусь быть с ним, понимаешь? Я бы… Гон… — Киллуа едва сдерживал слезы. Видно было, как тяжело ему давалась откровенность. Он ни в чем не виноват, для самого себя решил Гон, это все Иллуми. — В пень его, — только и сказал Гон. — Больше он тебя никогда не тронет. — Ты нравишься мне больше всех на свете, — сознался вдруг Киллуа. — Мне даже кажется, что я по правде люблю тебя. Как в романах, знаешь? Но я правда не понимаю — как «это» может быть приятным… Но, если хочешь. И Киллуа покраснел, опустил лицо. Но Гон двинулся вперед и поцеловал его. Губы у Киллуа были мягкими и горячими. В ответ на неуверенное движение Гона они шевельнулись, и только тогда Гон обнял его — уже жарко. Гон давно знал — что нужно делать, попытался применить на практике все знания, что почерпнул из порнухи. Он не хотел быть грубым, так само собой получалось, что он слишком жадно срывал с Киллуа одежду, слишком жестко его целовал, то и дело натыкаясь на чужие отметины на его теле. Они долго целовались — довольно грязно, переплетаясь языками. Не разрывая поцелуя, Гон развел Киллуа ноги, нащупал вход в тело. Он долго трахал Киллуа двумя пальцами, словно не веря, что чья-то задница может быть такой мягкой и в тоже время такой узкой и классной. Накрывая его собой, чтобы всунуть член, Гон был неловок. Но ведь Киллуа нравилось! Гон понимал это по его сбитому, шальному дыханию, по несмелым ласкам в ответ. И когда Гон медленно качнул бедрами, вжимаясь до упора, Киллуа приглушенно застонал, а в его голосе явно читалось удовольствие. Приободренный, Гон начал долбить в него часто и глубоко, как и мечтал. Киллуа слабо извивался под ним и звал по имени, прямо, как Гону всегда и хотелось. Кончили они быстро, а потом повторяли и повторяли, у Гона оказалось много сил по этой части. Потом, когда Гон немного пришел в себя, они сделали это медленно и очень прочувствованно. Гон долго лизал соски Киллуа, гладил его, где мог дотянуться, целовал его в член и в яички, в узкие ступни. Внутри у Киллуа уже хлюпало, и Гон двигался медленно, пытаясь найти угол, под которым Киллуа бы было хорошо. Ночь они провели вместе, сообщить об этом матери Киллуа Гон отрядил тетю. И та не смогла возразить. Гон долго не мог уснуть, он постоянно щупал Киллуа, словно тот мог исчезнуть из его постели. Но из постели исчез сам Гон. Чтобы достать мобильник Киллуа и найти там телефон его брата Иллуми. А с кухни гоновой тетки пропал нож. *** — Иногда мне хочется стать птицей и улететь. Как можно дальше отсюда, — поделился с ним утром Киллуа. — Просто отправиться далеко-далеко. Я бы сбежал из дому, но… Его короткое, грустное «но» екнуло болью, словно Гона ударили в сердце. Этим «но» был он сам! Неужели Киллуа не думает, что у них — все серьезно? Что Гон просто решил развлечься, пока у него под рукой нет сговорчивой девушки? И Гон сам был виноват. Да, мир вокруг оказался совсем не таким, а Гон мог что-то сделать и отступил. Он твердо решил, что такого больше не будет. Улететь… Так Гон вспомнил тупой детский вопрос о белой ласточке. Киллуа по-прежнему был на нее похож, и его глаза по-прежнему были невинными и голубыми, как небо. Это был, черт возьми, его и только его Киллуа! Гон поцеловал его, сонного, теплого, и подул ему на пушистые волосы. А потом обнял крепко-крепко. С одной стороны, вроде как им осталось совсем чуть-чуть доучиться, а с другой… Может, тетке будет и лучше без Гона. Может, она найдет хорошего мужика. Ведь все равно Киллуа после этой ночи домой, а ему — оставаться в городе. *** Они живут в соседних домах много лет. А больше — не будут. Они убегут, к черту всех. Когда-нибудь Гон, возможно, расскажет — почему они так внезапно это сделали. Расскажет, что он подкараулил Иллуми в парке, сперва сломал ему руки, а потом долго бил под ребра ножом. Методично, в том же ритме, в котором тот посмел двигаться в его Киллуа. И как внутри Иллуми при этом булькали кровь и дыхание. Главное, чтобы сейчас Киллуа согласился, что пора улететь из гнезда. Просто пора. Если ты и не родился птицей, можно ей стать. Человек сам может придумать себе крылья. Для Гона они — Киллуа. — Я поеду в столицу, — сказал ему Гон. — Хочу жить там один. И ты отправляешься со мной. Сейчас. Киллуа кивнул и взял его за руку.