одна звезда — не страшно

– Ты только посмотри, звезда падает. В его реальности падение приравнивалось к концу всего, Марко об этом знал, но всё равно прошептал: – Всего одна звезда – не страшно. Марко сжал руками живот, так сильно, словно его мучила язва, и из глаз потекли слезы, Том сцепил пальцы вокруг запястья, будто специально пытался причинить себе боль, но ничего такого не почувствовал – боль, казалось, отступила ещё дальше, совсем покинула его разум и тело, он больше ничего не чувствовал по отношению к Марко, его спокойный голос сорвался на крик, растворился, словно фейерверк в ночном небе и мгновенно угас, оставив после себя только пустоту и гнилостный запах лаванды. Том посмотрел в глаза Диаза, ему хотелось задать еще так много вопросов, – луна странная, правда? – он думал, что в этот момент они взлетают, когда на самом деле оба падали. Когда Том появлялся на свет, молчала даже дева Мария; своих родителей демон не помнил, память и вечность обычно обходят друг друга стороной – выбирай что-то одно, он предпочёл бы всё помнить. Когда он появлялся на свет, дева Мария купала младенца в реке и не услышала чужой плач – сказала, что из-за громких всплесков воды; Том не плакал, он не хотел открывать глаза, и когда мать коснулась рукой бледно-лиловых волос, сжал её мизинец своей ладонью – заплакала она, ангелы смотрели из-за её острых плеч, кто-то смял ткань, из которой было пошито платье, на её плече – атлас легко мнется, ничего удивительного. Том никогда не был ангелом, она знала это с самого начала. Это было время лесных пожаров, Том родился в тот день, когда обуглившиеся стволы тонули в заливных лугах; это было время суровых войн, и повсюду гремели взрывы, земля казалась то багрово-красной, то иссиня-черной, под толстым слоем пепла можно было найти покореженные кресты – мама запрещала их трогать, но детям всё равно было интересно. Когда войны отгремели, осталась только кровь и обуглившиеся клочки земли, земля тогда ещё не успела остыть и казалась такой рыхлой, что босые ноги тонули в ней, словно в зыбучих песках, шепот войны – окровавленные повязки, обломки броневых машин, пулеметные ленты и пустые гильзы – убаюкивал, было совсем не страшно и ничуть не больно. Красные нашивки, что на предплечьях носили убитые солдаты, мама трогать не разрешала, но Том всё равно тайком оставил себе одну, пряча ту в кармане перепачканных в копоти и саже шорт. Те солдаты, что остались в живых, в демонов не верили, ужасы войны им довелось видеть своими глазами, кучка чертей не пугала даже после литра шнапса – идти в бой было куда проще. Про ужасы войны мама не рассказывала; каждый раз, когда гремели взрывы, облака становились багрово-серыми, именно тогда она узнала, какого цвета кровь раненных и убитых солдат; она закрывала глаза и считала про себя, и на вопросы Тома не отвечала, он сам находил ответы: он здесь потому, что в третьем рейхе не оказалось лишних мест; он здесь потому, что в воздухе теперь пахнет свинцом и порохом в минуты затишья; он здесь потому, что мама больше не улыбается ласково и не гладит по волосам; он здесь потому, что сам продолжает улыбаться, в спину ей глядя, лишь бы она не заметила ярко-красную нашивку вокруг тонкого запястья. Том думает почему-то, что Марко родился в такое время, когда прошлое не интересовало уже никого, – Аполлон оказался фальшивкой, Гагарин не летал в космос, война не пугала тех, кто о ней ничего не знал, – и его странные родители (как же он ненавидит их они ведь из тех кто всегда улыбается пока мир вокруг рушится) почти не говорили с ним о том, почему войны, любой абсолютно, обязательно нужно бояться. О войне он потом узнал в школе и долго смотрел в уставшие глаза учителя истории за толстыми стеклами аккуратных очков. Марко не очень любит фильмы о войне, Том пару раз видел, что он читает мифы древней Греции перед сном, толстую книгу в чёрной бархатной обложке устало под подушку пряча, потому что преподаватель по античной литературе в его колледже – чудесная женщина, и когда он смотрит на нее, – она улыбается улыбается улыбается улыбается и мир рушится рушится рушится, – ему хочется назвать её солнцем, он понятия не имеет, как вообще некоторым взрослым удается такими человечными и живыми оставаться, потому что ему, кажется, кислород перекрыли как только детство к концу подошло. я устал, Том, послушай же, пожалуйста, хоть раз. Том молчит, прошло семьдесят четыре года и ещё месяц, и несколько дней – поправка на время: почти два месяца в топку. я не знаю как, но я действительно по-прежнему пытаюсь выжить. ты говоришь, что в скором времени даже космос сгорит в огне, и тебе так наплевать, что твои ресницы не дрожат, когда ветер трется шершавой щекой об оконную раму и плюется в сухом кашле сквозь шторы, разнося по комнате запах гари – это горожане жгут охапки пожелтевших листьев на субботниках и собирают сгнившие яблоки. Том считает разбившиеся самолеты и мальчишек с пробитыми лёгкими в их кабинах где-то в небе над Берлином. Генералы всегда готовятся к старой войне, но когда приходит новая, они ее не узнают. как ты думаешь, Марко, стоило ли ему раскрывать парашют? – Луна странная, правда? Есть много вещей, которые Том хотел бы помнить. – Как ты узнал? Молчаливый жест «отстань», «не сегодня», «я, если честно, уже устал жить» – одеяло падает на пол. – Как ты узнал, Марко? Диаз поворачивается на бок – цвет его кожи идеально контрастирует с цветом постельного белья, – и зарывается пальцами в слегка влажные волосы Тома, переплетая их между пальцами, от них пахнет кофейным шампунем и сгоревшей древесиной: ты разговариваешь во сне, Том.