Вдох

      Андрей живет с Томасом уже много лет. Любит ли он его? Безусловно. И ненавидит его, порой слишком люто, чтобы даже нормально дышать. Тогда Андрей собирается и уходит. Не на вечер и не на два. Месяцами учится жить без него: есть, дышать, засыпать. С последним труднее всего. Потому что за много лет он так привык засыпать, подстраиваясь под чужое дыхание, успокоенный ритмом родного сердцебиения. И Томас не спешит возвращать его. Никогда не спешит. Но всегда ждет. Иначе бы давно сменил замки. Или ему все равно? Потому что Томас никогда не спрашивает, где пропадает его любовник по нескольку месяцев, не ругается, не говорит, что любит его. Просто принимает, и на этом все. Не припоминает, не обсуждает, не осуждает и не меняется.       В мире бесконечной войны не меняется ничего. И Андрей чувствует, что увяз в этом окончательно. Пусть и отрекся от всего. Война будет идти столько, сколько будут жить ее идолы, а идолы обладают бессмертием в чужих головах, даже если сами давно мертвы. Ведь кто помнит, например, хотя бы имя первого светлого принца? Все помнят и знают лишь образ, выстроенный за тысячелетия войны. Впрочем, не касается ли это и темного лорда? Разве знает кто-то его настоящего? Его дети? Андрей? Последний уж точно нет. Да он толком не знает, сколько у Томаса детей! Он не знает его настоящего имени! Сколько ему на самом деле лет и сколько жизней он прожил. Томас не хочет рассказывать, увиливает от ответов, и, если раньше Андрей готов был с этим мириться, то сейчас ему это кажется в крайней степени несправедливым, ведь сам темный знает о молодом, пока еще во всех смыслах, любовнике решительно все. И сейчас это вызывает в бывшем светлом принце глухое раздражение. Андрей устал по крупицам собирать информацию о лорде, устал гадать, какое же из первых упоминаний в книгах является единственно верным и есть ли такое в принципе, устал с удивлением узнавать о существовании детей-внуков-правнуков и прочих потомков разной степени родства, размышлять, кем были те женщины, с которыми Томас разделил постель. Нет, это не было ревностью к прошлому, лишь обычным желанием знать. Даже не эгоистичным, как думали многие, кто морщился, узнав о новой ссоре Лорда и его избранника, это было… Андрей просто хотел, чтобы ему доверяли. Томас доверял. Но, видимо, бывший принц не оправдывал его доверия. Поэтому, в очередной раз собрав вещи, он просто покидает квартиру любовника в Нью-Йорке, чтобы перебраться в Питер. Родной пасмурный Питер, в котором не был уже много лет. Он купил здесь квартиру еще во время первой ссоры с Томасом. По сути — это было отходным путем, он понимал это, конечно, но предателем себя не чувствовал, и сейчас, наводя порядок и разбирая чемоданы, не чувствует. Ничего не чувствует кроме бесконечной усталости и невозможности дышать. Но он научится. Обязательно. В этот раз точно.       И одинаковые дни идут за днями: кофе, интернет, проект, переписки со знакомыми, главное правило которых в такие дни: ни слова о Томасе. И Андрею плевать, как он там. Вот, правда. Самому ведь Эртону плевать. Гонорары пока позволяют Андрею не работать, да и интернет-проект по обучению детей искусству фотографии требует много времени, несмотря на целый штат помощников. Только это не та работа, что позволяет забыться, рутина — не искусство. И, когда мысли в конец зацикливаются на том, что Томас, возможно, никогда и не любил его, сводя с ума несчастного принца, он собирается, берет фотоаппарат и выходит на улицу. Поздняя весна, почти начало лета, но на улице жуткий холод. И без того блеклое небо затянуто даже не черными, а такими же блеклыми, как и небо, видневшееся сквозь просветы, тучами. Моросит по-осеннему холодный мелкий дождь, иглами впиваясь в обнаженные участки кожи. Андрей оглядывается на серые новостройки. Серость, серость, серость. Он делает первое фото. Внешняя безысходность — это то, что необходимо ему сейчас, но даже с помощью нее не выразить того, что скручивается тугим узлом у него в груди. Такое не распутать — только разрубить. Дело за малым: сделать последний шаг. Научиться дышать без него.       Научиться. Научиться в данном контексте означает: «доведя процесс до автоматизма, не испытывать более дискомфорта при дыхании», потому что сейчас он буквально заставляет себя проталкивать кислород в легкие. Но того так катастрофически мало, что он замечает у себя признаки кислородного голодания, что называется, во всей красе: от беспричинной раздражительности и тупой головной боли, до вечной сонливости, да и в холодном поту он просыпается регулярно, разве что в обморок не падает, пока. Лето уже заканчивается, когда Андрей осознает прямую, как рельс, и простую, как три копейки, вещь: он умирает. И все же заставляет себя есть, спать, двигаться и что-то делать, чтобы поддерживать хоть какое-то подобие жизни. Его вновь одолевает ощущение, что он увязает, на этот раз сам в себе. Но лучше бы он увязал в войне, честное слово, потому что внутри Андрея такие омуты и такие черти, что даже самая кровавая магическая битва - лишь детская шалость по сравнению с этим. Андрею почти тридцать, и ему хочется плюнуть на все и уйти, но проблема в том, что он уже плюнул и ушел, вот только ничего не поменялось.       В последние дни лета, когда жара плавит мысли, словно мороженое, Андрей выбирается в парк, конечно, беря с собой фотоаппарат. Порой Андрею кажется, что видеть по-настоящему он способен только сквозь объектив. И сейчас отчаянно желает прозреть, смахнуть с себя пелену отчаяния и серости, почувствовать, как глаза ломит от солнечного света, услышать, как шелестит изумрудная листва, почувствовать тепло грибного дождя, а не просто его удары по коже.       Эти чувства обрушиваются не него в одно мгновение, когда он видит в объективе ее. Ей лет двадцать, не больше. У нее платиновые волнистые волосы и невозможно фиолетовые глаза, такими же становились глаза Томаса, когда тот прибегал к глубинным слоям своей магии. Тем, которые сформировались так давно, что вряд ли тому найдутся свидетели. Возможно, именно это привлекло в ней Андрея. Ну, уж точно не до нитки промокшее платье и нежные губы, которые он целовал, непонятно как оказавшись с ней рядом и властно обняв за осиную талию.       О том, как он оказался в ее квартире, на ее постели, не зная даже имени незнакомки, бывший светлый принц пытается даже не задумываться. Он просто идет на поводу у чужой энергии, такой до боли знакомой, почти щемящей, что сопротивляться ей нет ни сил, ни возможности. Потому что опасности тоже нет. Андрей не хочет думать о том, что его, возможно, целует очередная внебрачная дочь его любовника, шепча меж поцелуями что-то о печатях и ритуалах, вкладывая образы в поцелуи. Не хочет осознавать, что и зачем — он хочет просто забыться и забывается, но не в случайном сексе, как он рассчитывает, а во сне. Долгом, муторном и совершенно невообразимом.       Ему снится Томас. Совсем еще юный в окружении семьи и друзей — еще не Лорд, еще не тьма. И в полном одиночестве — отвергнутый всеми и всех отвергающий. Любящий и ненавидящий. Счастливый и нежелающий более жить. А мимо пролетали тысячелетия, погребая под собой цивилизации и миры, что теперь забыты и неизвестны никому, оставляя своего вечно юного вассала константой в этом мире. Утопающим в боли и потерях. Эти два чувства заполняют лорда целиком, они душат его изнутри, но с каждой потерей, с каждым предательством спина его становится все ровнее, а фигура все непоколебимее.       И даже в тот вечер, когда уходит Андрей, он остается абсолютно спокойным, только произошедшее душит уже самого принца. Собственный поступок кажется ему глупым, детским, омерзительным. И удушье, а может стыд, вырывает его из сна, заставляя хватать губами воздух. В комнате он один, и горло дерет от удушья. В голове гул и, чтобы добраться до кухни, к слову, ориентируясь на ходу, ему приходится буквально ползти по стенке, в то время как в голове шевелится каша из мыслей и миров. Сон не отпускает его. Поэтому он не сразу понимает, что голос Томаса он слышит в реальности, а не в собственной голове. — Спасибо, что обезопасила его сегодня, — голос Лорда звучит тихо и устало. — Я не понимаю, чего он хочет… Я ограждаю его от войны. — А он снедает себя сам. От безделья, — фыркнула девушка. — Прекрати его опекать. Он взрослый мужчина, воспитанный воином, как ты не крути. А по поводу того, чего он хочет… Правды, Томас, как и любой смертный, он хочет правды. Как бы уродлива она не была, как бы он не отрицал ее впоследствии. Не мне тебе рассказывать. Мы прожили так долго, видели столько воин и смут. И все они сражались за правду. — Да, но каждый за свою. С этого началась и моя война, и наша гибель. — Это давно уже не только твоя война, мой любимый брат, и не только твоя битва. Позволь ему сражаться рядом с тобой, позволь увидеть твою правду, быть может, тогда он познает и свою. Расскажи ему о себе. О том, кто мы и почему началась война, расскажи, что мы старше тех времен, когда Хетты высекали в камне законы Хаммурапи, а Солнце было богом. Расскажи… — она порывается сказать что-то еще, но Томас прерывает ее. — Я не могу.       Три слова бьют так больно, что Андрей не сдерживается и врывается в комнату, чтобы заметить, как растворяется в мягком сиянии печальная блондинка, напоследок погладив брата по плечу и кинув многозначительный взгляд на принца, а губы ее шепнули беззвучно: «ты знаешь, что делать». И Андрей действительно знал, даже не смотря на ласковую улыбку Эртона, который как обычно сделал вид, что ничего не случилось: — Как ты себя чувствуешь?       Андрей мысленно стискивает кулаки, но медленно выдыхает, поддавшись вперед в чужие объятия. — Хорошо. Теперь хорошо…       Он обессиленно прикрывает глаза, и перед внутренним взором его предстают печати и ритуалы, которым под силу разорвать ткань времен. Теперь он точно знает, как все исправить.