et dices vale lucem

И снова люди бродят под слепящим солнцем в ожидании холода, а потом будут снова жалеть. Нвер Симонян Последние вспышки солнечного света озарили землю и исчезли за горизонтом, напоминая о том, что всё рано или поздно заканчивается. Так же, как и последние листья с приходом холодов кружатся на ветру, прощаясь со спящими деревьями и обещая вновь вернуться. Так же, как и радость сменяется печалью, а потом снова появляется, заставляя глаза сиять, а душу петь. Мало кто задумывался о том, что рано или поздно всё может измениться в одно мгновение: рассвет никогда не наступит, листья не появятся, а человек никогда не улыбнётся. Но ведь всё, у чего есть начало, обязательно есть и конец. Уён знает. Он всегда знал, но последние несколько лет ощущает это достаточно сильно. Или всего лишь несколько месяцев. Время остановило свой ход именно в тот момент, когда он, заключённый в подвал без единого окошка, лишь с маленькой вентиляцией, потерял счёт дням. Его разум часто подсказывал ему, что он больше никогда не увидит света. «Скажи ему «До свидания»» — часто вторило сердце, но душа лишь устало качала воображаемой головой и с поддержкой сжимала сутулые плечи. Надежда умирает последней. Вот что изо дня в день повторял себе уставший и очень исхудавший парень. Повторяя три несчастных слова как молитву. Веря, что однажды кто-то придёт, кто-то поможет, кто-то спасёт. Но годы шли. Или месяцы. А может даже недели. Но никто не спасал, никто не вспомнил, словно он никогда и не существовал. Рана в груди становилась всё больше, и, казалось бы, тяжелее, тянула камнем вниз, заставляя плакать и молить Бога о помощи. Бога, в которого он никогда прежде не веровал. Четыре стены стали отрадой, и баночки краски, в которых ему никогда не отказывали. Точнее, не отказывал. Человек, который запер его здесь, был демоном с детской душой. Демоном, оставившим его в живых и ребёнком, любящим его рисунки. Уён не понимал и никогда не поймёт, почему из всех людей именно он остался в живых, и почему именно он заперт и живёт как домашняя зверушка. Хотелось выть, как маленькая собачонка. Яркие рисунки и приглушённое сияние старой лампочки. Настолько старой, что света от неё хватало только на ближайшие двадцать сантиметров. Уён не так хорошо разбирался в электричестве или чём-то подобном, но потом пришло осознание, что сам светильник, встроенный в стену был скорее слабым, для украшения, а не для прямого назначения. Светильник был солнцем. Уён нарисовал вокруг облака и стаю журавлей, возвращающихся после холодной зимы, обратно домой, к месту, где они родились, где выросли. Он тоже хотел бы вернуться к своему дому, поэтому на другой стене нарисовал огромные и уютные гнёзда, возле огромных водоёмов. Он забыл, как выглядит его дом, если он всё ещё стоит на своём старом законном месте. Как выглядели стены в его комнате, как пахла стряпня мамы. Мама… Интересно, а жива ли она? Помнит ли она своего сына? Сына, который всегда старался быть её опорой с тех пор, как отец покинул их и ушёл в Царствие Небесное. Да, он уверовал. Теперь только Бог казался ему последней надеждой, спасительным плотом для утопающего. Ведь так всегда. Мы верим только тогда, когда нам ничего больше не остаётся. Уёну это казалось гадким, но он не мог ничего с этим поделать. Даже тогда, когда светильник перегорал, он знал, что внутри него теплится огонёк, слабый, но тёплый и светлый, как раскалённые угольки, которые стоит раздуть, и они превратятся в настоящий костёр: сильный и непобедимый. Одни рисунки сменялись другими, мастерство росло, и однажды Уён начал рисовать свои воспоминания, которые блекло мерцали перед затуманенным от голода взглядом. Маленький домик, вишнёвый сад и маленькая мама, которая была до жути милой и низкой. А, может, и не была вовсе. Он не знал, не помнил, и это приводило в такое отчаяние, что слёзы жгли глаза, как серная кислота, и каждый раз напоминали о его никчёмности. Он даже не помнил, как попал сюда. А спрашивать у похитителя боялся. Он вообще разговариваться боялся, да и забыл, наверное, как это делается. Он говорил картинами, большего и не нужно было. Он напоминал себе, что он человек, что он не домашняя зверушка только тем, что мог, в отличие от животного, заниматься чем-то подобным. Но солнце оставалось неизменным. Солнце, лучи которого почти ничего не освещали, продолжало гореть в груди парня. Он разучился читать. Просто однажды забыл, как пишется его имя, и есть ли оно вообще у него? Разве он был когда-то рождён в полноценной семье, разве он вообще когда-либо был за пределами этих стен, разве он когда-то видел солнце и этот вишнёвый сад? Мозг отказывался работать, а угли тлели всё слабее, теряя шанс однажды разгореться и согреть тело и душу несчастного парня. С каждым днём становилось всё хуже. Сначала хотелось отказаться от еды, любезно предоставленной, для поддержания жизни, а потом и вовсе придушить самого себя. И он попытался. Но чьи-то горячие руки остановили его, а потом и вовсе прижали к себе, словно кто-то подул на угли, чтобы они снова разгорались. Наутро, или, быть может, на вечер, или даже ночью, всё это казалось странным сном, вызванным дефицитом внимания и ласки, необходимой для поддержания морального духа. Ему не хватало разговоров. Хотя бы просто слушать. Просто слушать и радоваться чему-то, кроме кромешной тьмы и гробовой тишины. Руки, навечно измазанные в краске, требовали прикосновения к человеческой коже, а не к крысам, которых приходилось вылавливать и убивать, ведь грызуны переносчики инфекций. И они воровали его хлеб. Хлеб, вкус которого он давно не чувствует. Он забыл, как выглядит. Был ли он когда-нибудь милым, или, может, симпатичным? Или он был страшненьким. Он забыл, какого цвета его глаза, волосы, и даже какой он национальности. Откуда он родом, и какой его любимый цвет. Мозг как-то странно отмирал. Или отмирала душа. Но разве это так важно, когда человек всё равно медленно, но верно умирает? Уён всё забывал. Но рисовать не переставал. Это всё, что отделяло его от полного безумия. Он рисовал уже неосознанно, казалось бы, даже чаще, чем дышал. Чаще, чем грудная клетка вздымалась от слабого дыхания, и чаще, чем выпирающие ребра напоминали о себе какой-то странной болью. Рисовал до тех пор, пока все стены не были украшены, если это можно так назвать, сценами кровавой расправы. А потом пришло осознание. Это последнее, что произошло с ним перед тем, как он попал в подвал. Жуткая резня в детском доме. Выходит, у него не было семьи. Не было мамы, рано ушедшего из жизни отца, и даже домика с вишнёвым садом на заднем дворе. Не было ничего. Поэтому его никто и не искал, поэтому никто не пришёл на помощь. Поэтому он один. Наедине с самим собой, и это пугало больше, чем мысль о сиротстве. Белой краски еле хватило на то, чтобы закрасить стены и скрыть страшное воспоминание. Стены будто светились белизной, умоляя заполнить пустоту, но солнце оставалось на своём законном месте… Белизна продолжала резать глаза, и даже «хозяин» намекнул об этом, снова прикрывая лицо чёрным, как непроглядная тьма, шарфом. Уён хотел заполнить пустоту, но не знал чем. Он всё забыл. Только кровавая сцена стояла перед несфокусированным взором и не давала вдохнуть несвежий воздух полной грудью. Однажды он потерял сон, от того, что проснулся от чувства, будто его душат, но это снова оказались его руки. Мир сошёл с ума. Или он. Не важно. Всё было пресным, пока он снова не взял в руки кисти, и не нарисовал лицо человека, которого помнил точнее, чем воспитателя или медсестру из детского дома. Разные выражения лица красивого парня рождались и становились всё реалистичнее с каждой минутой, и Уён подумал, что, пожалуй, это его последнее произведение. Это самое прекрасное, что было когда-то создано им, и оно не исчезнет из истории. По крайней мере, из его истории. На следующее утро пришёл «хозяин», и перед тем, как обратить внимание на стены, заметил лёгкую улыбку на губах парня, и почему-то опешил. Новые краски, которые он принёс на прошлой недели были перевёрнуты и вылиты куда-то в дальний угол. Почему-то не хотелось смотреть на стены, но взгляд упал на глаза и улыбку юного мальчика, которому было от силы лет шестнадцать. На ряд красивых и прямых зубов. — Что это? — Уён вздрогнул от громкого голоса, и, наконец, обратил внимание на вошедшего человека. Глупая улыбка не сходила с его лица. Улыбка, которая вот уже четыре года не украшала миловидное лицо. Два года в детском доме и два года в подвале. — Совершенство, — И первое слово за два года. Два года жизни во тьме и разочаровании, в себе, в людях, в жизни. Хозяин нахмурился, и, поставив пищу на весь день возле очарованного Уёна, направился к двери, чтобы снова скрыться за ней на целые сутки, но… — И это ты. Молодой мужчина лишь на секунду замешкался, но всё же вышел, чтобы за дверью снять шарф и отшвырнуть его в сторону. Он сам не понимал, зачем делает это, и не понимает, почему никак не может остановиться. Но обиженное сердце продолжало колотить в рёбра с криками о предательстве и пустоте. Уён закрыл лицо руками, и новые вспышки воспоминаний так ослепили его сознание, что он не сдержал душераздирающего крика. Ноги подкосились и отказались слушаться, где-то со стороны, словно это было во сне, почувствовался удар головой об стену, а затем холодный пол, заставляющий продрогнуть до костей. Вспомнились первые дни в приюте, первые знакомства и первая влюблённость. Вспомнился Никкун, который защищал его от задир их детского дома. Его белоснежная улыбка и чистое, как горный ручей сердце. Впервые они встретились возле вишнёвого дерева, и там же произошла их последняя встреча. Перед тем, как он убежал. Уён вспомнил, как в их мальчишеской комнате, рассчитанной на восемь человек, часто подвергался сексуальному домогательству со стороны соседей. Как они часто избивали его, как требовали раздеться, и как Никкун защищал его, потом неделями ходя с синяками и ссадинами. Пока его не пырнули маленьким перочинным ножом, и пока он не попал в медпункт, в котором его заперли из-за взрывного характера и непредсказуемого поведения. Перед этим и состоялся их первый поцелуй. Уён прикрывал маленькой ладошкой рану и пытался остановить кровь, плача и моля того жить. На что Никкун лишь усмехнулся и притянул того к себе и лишь слегка коснулся сухих губ. Всё будет хорошо. Часто твердил себе парень, отсчитывая дни до возвращения Никкуна, пока его не затолкали подсобку и изнасиловали там. И как же не вовремя вернулся Никкун, увидев всё своими глазами. Уён вспомнил всё, даже то, как умолял возле вишнёвого дерева простить его, как упал на колени и рыдал так, как никогда прежде, и то, как сурово, поджав губы, на него смотрел самый близкий и единственный необходимый человек в его жизни. И то, как он однажды просто исчез. Ни сказав ни слова, не оставив и записки. Просто сбежал среди ночи. И как два года проходили слишком долго и адово. Как его насиловали чуть ли не каждый день, и как он молча глотал слёзы, пытаясь скрыть свою слабину, которая с каждым днём всё больше затуманивала рассудок и сводила с ума. Оставалось несколько недель до его выпуска, до того, как он навсегда должен был покинуть это место и начать жизнь с чистого листа. Будто никогда этого и не было. Будто он никогда не умирал каждый день. Но это слишком его жизнь, чтобы могло произойти что-то хорошее. Он просто очнулся ночью из-за того, что услышал чей-то крик. Будто человека резали, а, может, оно так и было. Уён подошёл к самому младшему из их комнаты, чтобы разбудить его, но дотронувшись до его шеи, он от чего-то отшатнулся и посмотрел на свою руку при лунном свете, с которой капала кровь. Крик застрял где-то в горле, а в глазах потемнело. Он неосознанно бегал по комнате, и, наступая на лужи крови, уже не слыша стука собственного сердца, сдирал со всех одеяла и видел лишь перерезанные глотки. Ноги сами понесли его к чёрствой воспитательнице, которая знала, что с ним творят, но ничего не делала, но стоило только открыть дверь в её кабинет, как воздух будто выбили из лёгких. Она сидела в своём кресле без головы, которая, в свою очередь, покоилась на рабочем столе рядом с важными, или не очень, бумагами. Инстинкт самосохранения повёл его к выходу, к вооружённому шокером охраннику, но всё, что осталось от него — рука, мирно лежащая в его будке. Все стены были в запёкшейся крови, и его имя, написанное на потолке, было последним, что он увидел перед тем, как потерять сознание. Очнулся он уже в подвале с белоснежными стенами и баночками краски. А так же неизменным куском хлеба и графином с кристально-чистой водой. А рядом с ним стоял хозяин, закрыв лицо шарфом, который ему однажды связал Уён. Но всё это забылось. Забылось так же легко, как и солнечный свет, как и собственное имя, как и не радужное прошлое. Теперь хозяин приходил и оставлял еду только тогда, когда он спал. Наутро возле него всегда стоял графин и хлеб, а также краски и кисти, которые Уён каждый раз ломал, отказываясь, таким образом перерисовывать портреты единственного ценного человека в его жизни. И в один из дней, он отказался даже от пищи, даже от воды, и так длилось до тех пор, пока он не очнулся в чьих-то объятиях. Прямо как в тот раз, когда чуть не придушил сам себя. — Какого чёрта ты не ешь? — Сильные руки отбросили от себя ослабевшего Уёна, как только он очнулся от того, что его поили. Шарф грел шею сироты, и от этого ком встал где-то в горле. Взгляд остановился на белоснежном ряде зубов, и в груди заныло. То же лицо, только немного повзрослевшее, вызвало в нём бурю эмоций. — Ты хоть представляешь, как я зол на тебя? Как долго я мучился? Ледяные руки дотронулись до лица Никкуна. И голос того сорвался на тихий всхлип. Всё это казалось таким глупым, таким безнадёжным и таким ненастоящим. Перед ним снова на коленях стоял Уён, лишь кончиками пальцев касаясь его подбородка, и воспоминания четырёхлетней давности вспыхнули с новой силой. Слёзы неприятно дали о себе знать. Они стекали по щекам, красивой линии челюсти и падали на щеки Уёна сливаясь с его слезами. Даже слёзы одни на двоих. — За что? — Это всё, что смог выдавить из себя парень, понимая, что вот-вот снова провалится в голодный обморок. Силы покидали его тело, и всё, чего хотелось — это узнать, за что же он так с ним. Что он ему сделал? — Ты отдался ему! — Никкун отпрянул и отвернулся от парня, пытаясь скрыть боль в своих глазах, но его выдавало всё: начиная словами и заканчивая дрожащими плечами. — Я вернулся, а все только и говорят, что ты заделался в любовники этому… Этому… Уён поднялся с колен и коснулся дрожащих плеч. Ему было жалко себя, свою душу, свой разум, свои воспоминания, и свои глаза, которые давно не видели солнечного света, но осознание того, что другому человеку было больно из-за него неприятно давили на выпирающие рёбра. Он долго думал перед тем, как положить голову на чужое плечо и разрыдаться как маленький ребёнок. Душа кровоточила слезами его тела. Это всё, чем он мог оправдать свой порыв. Он даже не понимал, почему не может злиться, почему не может бить Никкуна своими слабыми ручками, и почему не может проклинать его до конца своей жизни. — Я тебя ненавидел! — Крик, которого не ожидал даже Уён от самого себя, отразился от стен, и послышалось тихое, но удручающее эхо. — Ненавидел за то, что ты послушал других, а не меня! Я ненавижу тебя за то, что сидел здесь из-за того, что никогда не совершал. Ненавижу тебя так же, как и ты ненавидишь меня, но это не мешает мне любить. Никкун замер и развернулся, чтобы заключить Уёна в свои крепкие объятия, и долго, очень долго молить у того прощения. Мягкий шёпот и тёплое дыхание быстро успокоили Уёна и он, обмякнув в чужих объятиях, повис на шее самого ненавистного человека на свете. Сердце, наконец, забилось с прежней силой, напоминая ему о том, что он всё ещё жив. Руки, не слушая голос разума, запутались в мягких волосах, и притянули их обладателя ещё ближе, настолько, чтобы губы соприкоснулись совсем легко, но нежно, как и четыре года назад. Никкун опешил, но положил руку на макушку Уёна, чтобы надавить на неё и углубить поцелуй. Горячий язык проник в чужой рот, и неловкий вздох, будто первый в жизни Уёна сорвался с прокусанных до крови губ, от чего у тайца снесло крышу. Мгновенно и безвозвратно. Брюнет почувствовал, как его ноги перестали касаться земли, в следующее мгновение они обхватили чужую талию, тонкую, но твёрдую, словно стальную. Горячий язык прошёлся от ключицы до мочки уха, которую тут же прикусили и слегка оттянули. Стон вырвался наружу, и Уён смущённо спрятал улыбку в светлых волосах Никкуна. Таец нежно провёл рукой по волосам брюнета, и стёр слёзы с его пухлых щёк, которые даже после длительной голодовки не захотели сходить с очаровательного лица. Никкун сам не понял, как оказался в своей спальне, нависая над смущённым и испуганным до безобразия Уёном. — Прошу, не бойся меня… Разорванная в нескольких местах футболка отлетела куда-то в сторону, и блондин с ужасом осознал до чего довёл любимого человека. Болезненно бледная кожа и жутко выпирающие рёбра были последним ударом по совести, от чего ком в горле стал только на много больше. Нежные и горящие от поцелуев губы коснулись каждого ребра, а язык прошёлся от грудной клетки, до пупка и чуть ниже, пока не дошёл до резинки трусов. Будто извиняясь, Никкун осыпал плоский животик множеством поцелуев, и, взяв зубами край трусов, спустил их вниз. В его собственных штанах уже давно было тесно, и даже немного больно, но он не хотел пугать брюнета ещё больше, который и так дёргался от каждого его движения. Язык прошёлся по всей длине члена, и мягкие губы обхватили головку, с которой уже стекала природная смазка. Рука в это время слегка приподняла таз, и длинные пальцы надавили на колечко мышц, два пальца вошли очень туго, из-за чего блондину пришлось очень долго разрабатывать проход на манер ножниц. Уён уже начинал нервничать, но стоило только Никкуну вобрать его во всю длину и лишь слегка надавить на узелок мышц, как тело младшего изогнулось, а с губ сорвался протяжный стон. Когда к двум пальцам присоединился третий, таец закинул ноги младшего себе на плечи и приставил головку к проходу. Он выжидающе посмотрел на раскрасневшегося парня, и когда тот кивнул, плавно вошёл во всю длину. Брюнету стало то ли слишком хорошо, то ли слишком плохо, но ощущение наполненности давило на сознание, и не давало спокойно дышать. При каждом движении Никкун задевал простату и слегка касался желанных губ, пока медленно и мучительно водил рукой по всей длине возбуждённого органа Уёна. Каждое движение рождало новое приятное воспоминание, перекрывая плохие из прошлого, и этого становилось легче дышать. — Скажи это… Скажи ещё раз… Никкун двигался всё быстрее, мечтая услышать заветные слова, но, даже не надеясь на это. Он оставлял маленькие засосы на чужой бледной коже, и с удовлетворением смотрел на багровые метки, которые отчётливо выделялись на чистой и нежной коже. — Я тебя лю… Хрип сорвался с груди Уёна, когда он кончил. Сердце забилось так громко, что его стук был ощутим во всём теле, даже в сгибах локтей и коленок. Мягкий свет луны позволил ему рассмотреть мягкую улыбку на губах Никкуна, которые тоже забыли, как это делается. Никкун очнулся на рассвете, по привычке, потому что всегда в это время носил Уёну пищу и новые краски, но открыв глаза, он осознал, что младшего нет рядом, как и его одежды. Сердце болезненно сжалось от мысли, что он сбежал. Блондин быстро накинул на себя халат и заглянул в каждую комнату в своём доме, но брюнета нигде не было. Словно его и не существовало никогда. Но проходя мимо окна, он увидел, как Уён стоит на улице и нежится в лучах восходящего солнца, обнимая себя руками. Таец тут же выбежал к нему и обвил его талию своими сильными и горячими руками. Мысли разбежались в разные стороны и только один вопрос просился быть, наконец, озвученным. — Ты всегда рисовал, что-то новое, но солнце всегда было неизменным, — Уён дёрнулся в его объятиях и опустил голову, до боли закусив губу. — Почему? С губ младшего сорвался смех, и он запрокинул голову, чтобы мягкие лучи касались его бледной шеи с мелкими багровыми пятнами. — Мне всегда казалось, что солнце напоминает мне о чём-то важном, и сейчас, греясь и наслаждаясь его лучами, я понимаю, что моим солнцем всегда был ты.