Сквозь ткани.

      — Фридрих, а что, если бы не было войны? Ни Гитлера, ни Третьего рейха, ни академии.       Ваймер, хмурясь от яркости весеннего солнца, задумчиво вглядывался в гладь ясного неба, подложив руки под голову. Ветер нежно играл со светлыми волосами, шелест листвы садовых деревьев производил успокаивающий эффект.       — Что за вопросы?       — Простой интерес.       — Фабрика, — выдохнул Фридрих, выплюнув длинную травинку, которая до этого момента была зажата между его зубами. — Меня бы ждала работа на фабрике.       Альбрехт, лежавший рядом, довольно резко приподнялся к согнутым коленям.       — Ты чего?       — Ничего.       — Альбрехт?       — Да правда ничего, — Штайн прикрыл лицо рукой, пряча глаза от солнечного света, — просто мои первые мысли были совсем о другом.       — О чем?       Фридрих уже не лежал на зеленом покрывале из молодой травы, он сидел рядом с Альбрехтом, пытаясь рассмотреть выражение лица своего собеседника сквозь тонкие щели между пальцами.       — Ну, знаешь, если бы не было академии, мы бы здесь не сидели вот так. Рядом.       — Мы бы встретились, в любом случае.       — Думаешь?       — Уверен! — улыбнулся Ваймер приоткрывшему лицо Фридриху.       — И как бы это было?       — Это ты у нас профи в прозаических делах, придумай сам что-нибудь.       — Давай хоть раз помечтаем.       Лицо Штайна хранило в себе ни то серьезность, ни то сухую грусть. Фридрих вновь улегся на землю. На небе появились облака.       — Хорошо. Давай мечтать, — после этих слов Альбрехт, чуть улыбнувшись, устроился рядом с Фридрихом, положив голову тому на живот. — Это случилось бы на улице, в парке, нет? В музыкальном магазинчике? В баре, может быть? Пускай будет бар, вечер свинга, раз уж на то пошло. Люди яркие, слегка пьяные, а, может, и не слегка, вспотевшие от резких движений зажигательного танца, счастливые. Я бы зашел туда с друзьями по чистой случайности…       — Но случайности не случайны? — перебил рассказ Альбрехт, в воображении которого история Фридриха уже оживала, принимала яркие оттенки, завлекала бодрыми ритмами музыки.       — Именно. Я продолжу. Так вот, мы ведь обычно зависали в другой части города, но по чистой случайности оказались бы в этом местечке, где, к нашему удивлению, подавали бы отличную выпивку. Я бы позвал Катарину, мою подругу, на танец. Я бы кружил ее, подхватывал за талию, удерживая в воздухе. И, во время одного из безумных движений, я бы ухватился взглядом за фигуру в дальнем углу. Там сидел бы юноша, удивительно красивый, между прочим. Прядь темных волос спадала бы на его чуть покрасневшее от теплого воздуха лицо. Он бы выглядел на фоне этого шума, этой суматохи совершенно исключительно. Он бы чиркал что-то на листе бумаги, — пальцы Фридриха бездумно гуляли по волосам Альбрехта, пока тот спокойно слушал, иногда посматривая на повествователя. — Я бы сказал Катарине, что хочу выпить еще. Она бы ответила шутливой фразой и, все же, пошла бы к барной стойке. В это время я подсел бы к странному незнакомцу. Притягательному незнакомцу. «Что пишете?» — задал бы я банальный вопрос. «Ничего особого. Описываю то, что вижу перед собой, и то, что чувствую, видя это», — ответил бы он. «И как бы Вы описали меня?»       — Исключительный.       — Что?       — Ты назвал того юношу исключительным. Он бы счел тебя таким же, думаю.       — И что бы он чувствовал, видя перед собой такого исключительного молодого человека?       — Не знаю. Желание. Предвкушение, возможно. Близость.       — Я продолжу?       — Да. Только не забудь про бедную Катарину.       — Катарина совсем не бедная, она познакомилась с молодым офицером возле барной стойки, так что не переживай за нее, — усмехнулся Фридрих. — Вернемся к юноше. Представившись, мы бы поговорили обо всем понемногу, он бы отложил все свои исписанные бумажки, взявшись за рюмку виски. У меня было бы ощущение некого дежавю, словно мы с ним, нет, не так, словно мы с тобой были знакомы целую вечность. Я бы смотрел в твои глаза, охмеленный не алкоголем, а этим знакомством, этим нарастающим внутри непонятным чувством восхищения. Вокруг все танцевали бы, сходили с ума. Я бы тоже сходил с ума от желания оказаться с тобой наедине, лучше слышать твой голос, видеть твое лицо в свете теплого солнца, а не грязных ламп этого бара. И ты бы сказал, что тебе стало душно. И я бы схватил тебя за руку, после чего мы бы побежали на улицу, где уже вовсю лил бы дождь. Промокшие, молодые, немного пьяные, немного счастливые. Мы бродили бы по улицам Берлина и нам было бы плевать на холодные капли.       — И на Катарину.       — И на Катарину!       Фридрих приподнялся, провел рукой вдоль скулы Альбрехта.       — Дождя нет, мы трезвые, но ты ведь можешь взять меня за руку сейчас.       — Могу, — ответил Фридрих, сжимая теплую ладонь.

***

      Твоя фотография неизменно стоит на тумбочке, та самая, что я украл, когда мы ездили в дом твоих родителей. Тебе там лет пятнадцать, такой юный, но по-взрослому серьезный. Наверное, все дело в осмысленном взгляде. Чувство, будто уже тогда ты своими глазами увидел всю жестокость, собранную в этом мире, всю несправедливость.       Таблетки, что дал мне доктор Пауль никак не улучшили ситуацию. Ты все так же снишься мне, прожигаешь разум, заставляешь на пару часов поверить в то, что мой мир не опустел.       Отражение в зеркале пугающее: неухоженный ежик волос на голове, нездоровый цвет лица, синева под глазами, в которых можно разглядеть лишь отрешенность. Будь ты рядом, испугался бы? Да, ты бы точно волновался.       — За завтраком, сидя напротив тебя, я скажу, что я счастлив, что все хорошо, а ты улыбнешься той легкой улыбкой, которая появляется на твоем лице, когда кто-то рядом говорит нечто глупое, сентиментальное, мягко отведешь взгляд куда-то в сторону, небрежно выхватишь сигарету из пачки своими бледными пальцами, потянешься за зажигалкой, и в этот момент я перехвачу твою руку, прижму к своей груди, так сильно, что ты почувствуешь биение обмерзшего за годы без тебя сердца, возможно ты захочешь уйти от этого прикосновения, отпрянуть от меня из-за смущения, тогда моя ладонь ляжет поверх твоих губ и я подарю тебе поцелуй, непрямой, глупый, возможно. Поцелуй, хранящий в себе надежду на то, что сквозь ткани моей руки теплота этого неловкого касания дотянется до сухих нетронутых губ.       Тихий шепот слов посреди пустой комнаты сменяется истерическим смехом, который, вскоре, переходит в немое рыдание.       — Как глупо.