apnoe

Мне когда-то сказали, что любовь заканчивается там, где начинается раздражение. Цепкое и тупейшее. Любовь заканчивается тогда, когда трогательные привычки объекта твоего обожания превращаются в терпкую, нарастающую злобу. День сурка, худший, в твоей жизни. В первый раз мы долго гуляли, ты рассказывал о работе и любимой еде, я, в лучших традициях жанра что-то тебе отвечал. Ежился от холода и руки свои грел об твою шею. И подшучивали друг над другом уже совсем как старые приятели. Ты искал приключений и до дрожи в коленках боялся высоты, вспоминал, как на детском утреннике со слезами на глазах просил снять тебя с табуретки, без стихов и сладких подарков - быстрее бы на землю. Потом сидели на снегу, в парке где дети обычно кормят уток или собираются влюблённые пары. Я смеялся и так, до краёв был наполнен этой жгучей нежностью, что именно тогда мне захотелось тебя поцеловать. Мысль эта смутила меня, но улетучилась столь быстро, что следов в моей памяти не оставила. Запомнилась мне женщина, гулявшая с собакой, она, видимо не различив два мужских силуэта невпопад ляпнула, что влюбляются не так, да и больным любви не надо. Я щетинился, мол, какая любовь, у нас только и есть, что одна на двоих пара перчаток. А потом понял, дурак ты был, Ваня и чучело огородное. Но свойский какой-то и родной с самого начала.

***

Каждый из нас в детстве боялся монстров, живущих под кроватью, боялся ровно на столько же, на сколько и хотел удостоверится, что они действительно реальны. Моего монстра звали Ваней. Он подкармливал бездомных котов, ненавидел весь мир и курил Lucky Strike. Он покупал чупа-чупсы и смотрел невыносимо долго и от чего-то укоризненно. Я думал, подавись, чёрт возьми. Я думал, сдохни, ради всего святого. Я думал, лечить меня - смешно. Ваня - нежный и обаятельный, а ещё пахнет красным полусладким. Они в этом, в общем-то разные. От Мирона за километр - виски и большими разочарованиями. Но Ваня его не жалеет, хотя надо бы. Ваня любит и считает, что жалость сродни презрению. А Мирона презирать сил не хватит. А у Фёдорова от этой саднящей нежности скулы сводит. И всё что Ваня говорит и делает, все его тёплые улыбки, леденец, зажатый между зубами - саднящее глотку раздражение и желание размозжить чужую черепную коробку. Ваня распаковывает новый. Мирон выдыхает. Мирон представляет, как проклятый чупа-чупс проходит сквозь трахею и злоба вытекает наружу хрипами и сгустками крови. Ваня крутит конфету во рту. Подавись, чёрт возьми.

***

Мне одно осталось туманно непонятно, каково это, видеть человека, обнимать его, держать в руках, мол смотрите, какой хорошенький, живой и ластится - загляденье. Мой личный зверёк из семейства собачьих. Каково это, знать, что ты возьмёшь этого человека и будешь убивать его неделей позже или же прямо сейчас. Потом конечно поплачешься, что в последний раз, но вспоминать будешь ещё долго. Единственного теперь боюсь, что череда этих пьянок бесконечных, попытка нормальным стать и улыбку твою широченную забыть, боюсь, что всё это приведёт меня к маленькой квартирке на окраине, страшной жене с грустным, укоризненным взглядом и парочке избалованных, глупых детей. В общем-то, меня и рутина пугает. Даже то, что моё пристрастие к виски со льдом, однажды будет заменено привычкой пить кофе с молоком по утрам. Перемен боюсь, поэтому тебя до сих пор и не отпускаю. Вот и решил теперь, чтобы от жизни не прятаться, привыкать к ней постепенно, осень любить, слякоть. У меня теперь как-то повелось любить то, что другие не любят.