Взрослые люди

Минсок просыпается под неумолимый звон будильника. Принимает душ, чистит зубы, готовит завтрак — каждое действие привычно до автоматизма. За окном мелкий осенний дождь, в квартире комфортные двадцать четыре градуса. Турка на плите разносит по кухне плотный кофейный аромат. Фоном тихо жужжит телевизор, давая полезные советы: что лучше есть по утрам, какой фасон пальто моден в этом сезоне и почему необходимо подстригать собак. Минсок так и не узнаёт почему: электричество вырубается. В четвертый раз за последние полгода. Минсок трет глаза, цедит кофе и думает, что неделя только начинается, а он уже смертельно устал. Задумчиво обхватывая горячую чашку руками, он делает мысленную зарубку: позвонить в компанию-застройщика и заставить прислать компетентного специалиста. Если не получится — просто устроить скандал. Может быть, Минсок почувствует угрюмое удовлетворение. Последние недели он разваливается на части и называет это взрослостью. У Минсока к его двадцати шести годам действительно есть все, чтобы называться взрослым: нелюбимая, но престижная работа; крутая иномарка; просторная квартира в кредит и целая неделя отпуска, маячащая светом в окошке где-то на горизонте. Минсоку более чем хватает. Он уже по уши в этой взрослости, и дороги назад нет. Он думает, что все не так уж и плохо. В самом деле, ему не на что жаловаться. Серьезно. Он повторяет это себе так часто, что почти готов поверить. Минсок одевается, проверяет наличие необходимых бумаг в дипломате, а ключей — в кармане, и долгие пять минут пытается вспомнить: выключал ли он свет в ванной. В конце концов, он решает, что как-нибудь переживет, если электричество дадут, и счетчик покрутится впустую. Всего-то девять часов. Минсок вздыхает и выходит из квартиры. Офисное здание — огромный человеческий муравейник. Двадцать этажей, разделенных между восемью компаниями. Кабинет Минсока на двенадцатом, и чтобы в него попасть приходится преодолеть три пункта охраны, показать два пропуска и обязательно приложить магнитную карту к четырем турникетам. Ежедневный «бег с препятствиями» бодрит лучше кофе, и Минсок только коротко кивает своей секретарше, отказывается от любых напитков и просит не беспокоить его в ближайший час. Минсок садится за стол, откидывается в кресле и ослабляет галстук. Прикрывает глаза и пытается решить, с чего начать сегодня, кому позвонить и что сделать обязательно, а что — еще терпит. Быть начальником отдела рекрутинга в крупной компании — адская карусель. У тебя должно быть десять рук и восемь глаз, чтобы искать, проверять и выбирать. Минсок твердо уверен, что люди — главный ресурс компании, поэтому к набору персонала необходимо относиться со всей тщательностью. Он любит в своей суматошной работе только одно: короткий миг, когда ты понимаешь, что нашел бриллиант — работника, который принесет компании в десять раз больше, чем получит от нее взамен. Всё остальное выпивает Минсока до дна. Он выпрямляет спину, ведет плечами и включает компьютер. Достает ежедневник и пробегает глазами по списку дел. Вспоминает, что надо позвонить застройщику. Минсок тянется к телефонной трубке, а другой рукой выдвигает верхний ящик стола и роется в нем в поисках визитки компании. Он находит дурацкий кусок картона, смотрит с неприязнью на линию цифр и роняет его на пол, когда дверь кабинета неожиданно распахивается. Бэкхён опережает секретаршу Минсока на долю секунды. Зеленая лампочка на телефоне тревожно мигает, Минсок нажимает на кнопку и слушает сбивчивое: — Господин Ким, я пыталась остановить господина Бёна, но он не- — Все в порядке, Ён Чан, — говорит Минсок и прекращает связь. Бэкхён располагается на диване для посетителей, закидывая на кожаную обивку ноги прямо в ботинках. Минсок морщится и спрашивает: — Зачем пришел? — Соскучился, — улыбается Бэкхён, разглядывая потолок. — Мы не виделись один день. — И день без тебя тянется вечностью, — напевает Бэкхён популярную песню. Минсок ничего не говорит. Он может раздражаться из-за выходок Бэкхёна, обижаться, вздыхать и закатывать глаза, но злиться — не может. Потому что они с Бэкхёном родственные души в мире, где это не просто слова. Вернее, это как раз таки слова: чужое имя на твоей коже. Имя того, кто подходит тебе, словно вы двое — кусочки одного паззла. Минсок хотел бы считать это чепухой, но не получается: он действительно рядом с Бэкхёном кажется самому себе более цельным, более живым, как бы глупо это не звучало. А глупого хватает. Вопреки стереотипам, которые подогревают популярные дамские романчики и голливудские фильмы, Минсок твердо знает, что родственные души не значит «любовники». Эта совсем не та родственность, которая обязательно подразумевает чувственную любовь, одержимость и секс. Минсоку просто чертовски хорошо с Бэкхёном. Разговаривать, молчать, разделять радости и проблемы. Но как объяснить это окружающим, которые, узнав об их родственности, начинают поздравлять, умиляться и нести редкий бред. И, конечно, просят показать имена. Минсоку достаточно отогнуть воротник рубашки, чтобы чуть ниже крупно выступающего шейного позвонка можно было увидеть «Бён Бэкхён». Бэкхёну же, чтобы показать имя Минсока, пришлось бы снять штаны. На самом деле не снять, а приспустить, но Минсок все равно находит это ужасно глупым и несправедливым: его имя красуется на теле друга там, где поясница плавно переходит в левую ягодицу. Минсок под страхом насильственной смерти запрещает Бэкхёну говорить об этом, поэтому тот только разводит руками в ответ на любые просьбы и загадочно подмигивает, добавляя: — Он у меня такой стеснительный. Иногда Минсоку кажется, что это — еще хуже, потому что у спрашивающих или розовеют щеки, или вспыхивает лукавый огонек в глазах. Извращенцы, думает в таких случаях Минсок, и отвешивает Бэкхёну подзатыльник. Бэкхёна же, кажется, не смутить ничем. Вот и сейчас он бессовестно развалился на диване в самом начале рабочего дня, напевает дурацкую песню и пачкает ботинками обивку. Минсок старается не обращать на него внимания, поднимает с пола выроненную визитку и набирает номер. То, что он слышит на другом конце провода, ему совершенно не нравится: лепет девочки-оператора, в котором мешаются обрывки общих фраз, оправданий и извинений. К концу разговора Минсок понимает, что: неполадки в проводке, дом обесточен полностью, специалист выехал, сроки починки — не определены. — От трех часов до трех суток, — мямлит девочка. Минсоку хочется горестно взвыть. Он бросает трубку, когда извинения начинаются по второму кругу, обхватывает голову руками и сидит, уставившись в экран компьютера. Сейчас он чувствует себя не взрослым, а стариком, пыльной развалиной, глубоко задолбавшимся человеком. Его даже посещает тоскливая мысль что, возможно, до отпуска ему не дожить. Минсок бросает быстрый взгляд на настенный календарь, где вычеркивает дни: еще полных восемнадцать недель. Он все-таки коротко стонет и прикрывает глаза. Знакомые руки ложатся ему на плечи, а ухо обжигает дыханием: — Все будет хорошо. Бэкхён мягко разминает его напряженные мышцы, забирая усталость, словно из бэкхёновых ладоней в тело Минсока переливаются сила и спокойствие. Вот что значит родственность душ для Минсока: как бы ни было паршиво с тобой рядом тот, кому не всё равно. — Спасибо, — Минсок расслабляется и прикрывает глаза. — Хочешь знать, зачем я на самом деле пришел? — спрашивает Бэкхён. — Чтобы отлынивать от работы и меня отвлекать? — Ты слишком хорошо меня знаешь, — смеется Бэкхён. — Я вот еще с момента нашей первой встречи в начальной школе не сомневался, что однажды проснусь с твоим именем на теле. — Я вот до последнего надеялся, что этого не будет, — беззлобно ворчит Минсок. По привычке. — Жестокий человек, ты разбиваешь мне сердце по десять раз на дню! Но я не обижаюсь на тебя, правда. Почему? Потому что я благороднее и честнее. И уж куда смелее… Бэкхён заводит любимую песенку. Он из тех, кто считает, что родственные души — это любовь, одержимость и, конечно, секс. Дитя массовой культуры, думает Минсок каждый раз, когда выворачивается из слишком настойчивых объятий друга. Ему не неприятно. Ему странно и страшно: Бэкхён прекрасный друг, но родственность душ не предполагает ни безусловной верности, ни вечности вместе. Минсок просто не представляет, как будет жить, если согласится, а потом однажды Бэкхёну надоест их «любовь», и он уйдет к какому-нибудь длинноногому красавчику. В дружбу после секса Минсок не верит, как не верит в серьезность Бэкхёна. Минсок — взрослый. Он решает нести ответственность за свои взаимоотношения с Бэкхёном, у которого еще не прошел острый период подросткового ребячества (и это в двадцать четыре года). Минсок готов ждать, а пока ждет — беречь их обоих от роковых ошибок. Он верит, что это правильно, необходимо и очень почётно. Нелегкость выбора и болезненная уверенность в собственной правоте — это, конечно, тоже часть его взрослости. — Не начинай, — просит Минсок. — Мы ведь уже сто раз об этом говорили. Бэкхён убирает руки с его плеч и возвращается к дивану. Падает на него, не глядя, и Минсок думает, что на темном костюме останутся пыльные следы. Бэкхён вытягивает руки вдоль спинки, закидывает ногу на ногу и покачивает ботинком. Покусывает нижнюю губу, а потом мечтательно вздыхает и говорит: — А До Кёнсу из бухгалтерии меня клеит. — До Кёнсу? — Минсок напрягает память. — Такой хорошенький мальчик с огромными глазами? Он прошел контрольный тест с потрясающими результатами. — В первую очередь ты вспомнил, что он хорошенький, — деланно дует губы Бэкхён. — Это очень подозрительно. — Память сначала подкидывает образ, а потом — факты. Бэкхён вздыхает и лукавый блеск его глаз говорит «ну-ну». Минсок пожимает плечами. — Так вот, — продолжает Бэкхён. — Он. Меня. Клеит. — Ну с чего ты взял? — Он третий раз возвращает мне квартальный отчет. Пишет на титульном листе отвратительным почерком то «не соблюдена нумерация», то «не сходится баланс», то еще какую-нибудь чушь. — «Не сходится баланс» — это не чушь, — замечает Минсок. — Но у меня всё сходится, это банальная опечатка! Только дурак этого не поймет. Все мои косяки совершенно пустяковые. Этот противный Кёнсу просто добивается моего внимания. Он пялится на меня, когда мы пересекаемся в кафетерии. Каждый долбанный раз. — Это ничего не значит. Ты уже забыл историю с Сехуном? — Минсок спрашивает и довольно улыбается, когда Бэкхён хмурится. — Ты жаловался мне, что новый стажер постоянно крутится вокруг тебя, словно хочет что-то спросить и не решается. «Позвать на свидание, позвать на свидание!». А чем кончилось? Ты напился на корпоративе, поймал его и кричал на весь ресторан, что тебя не интересуют тощие задницы. А Сехун просто хотел выпросить внеочередной отгул, чтобы провести немного времени с женой и новорожденным сыном. И ты бы знал об этом, если бы смотрел чуть дальше своего носа и не считал, что все от тебя без ума. — Я не… — Так что лучше не лезь к бедному Кёнсу, который хорошо делает свою работу и ждет того же от других. Бэкхён щурится и хмыкает. Скользит пальцами по кожаной обивке, издавая противный скрип. Минсок не смотрит на друга, игнорирует напряженное молчание и проверяет электронную почту. Ему хочется уже начать рабочий день, чтобы отвратительный понедельник мог побыстрее закончиться. Бэкхён сверлит его взглядом так, что шея начинает гореть. Минсок качает головой и ведет плечами, прогоняя неприятное чувство. Чувство не прогоняется, и Минсок сдаётся первым. Отрывается от компьютера и смотрит на Бэкхёна: — Ну что, мир? — Мир, — лицо Бэкхёна светлеет. Он встает с дивана, подходит к рабочему столу и протягивает Минсоку мизинец правой руки. Минсок цепляется за него своим, а потом они соприкасаются подушечками больших пальцев. Иногда Минсоку кажется, что этот жест они пронесут через всю жизнь. — Значит, сегодня я оставляю свою киа на служебной стоянке, и мы не забываем обязательно заехать в магазин по дороге? — Бэкхён уточняет так, будто они о чем-то договаривались. Минсок непонимающе вскидывает брови. — Я сегодня ночую у тебя, — снисходит до объяснения Бэкхён. — У тебя нет света, а живешь ты на третьем этаже. Это минимум три зловещих лестничных пролета, на которых так любят поджидать симпатичных парней всякие сексуальные маньяки. Я просто обязан проследить, чтобы тебя никто не обидел. А когда я доведу тебя до квартиры, то ехать к себе по пробкам мне будет неудобно, и ты гостеприимно пустишь меня переночевать. — Знаешь, — неуверенно говорит Минсок, — единственный сексуальный маньяк в обозримом радиусе — это ты. — Так ты все-таки считаешь меня сексуальным? — Я считаю тебя занозой в заднице, и нет, молчи, — Минсок предупреждающе поднимает руку, когда Бэкхён открывает рот, чтобы язвительно прокомментировать пикантное выражение. — Если обещаешь хорошо себя вести, то, так и быть, переночуешь у меня. Бэкхён смеется. Минсок вздыхает и надеется, что ему не придется пожалеть. Он готов пустить друга к себе, потому что слишком хорошо еще помнит те дни, когда они снимали одну на двоих квартиру. Жить с Бэкхёном было непросто, но чем он ближе, тем Минсоку спокойнее и уютней, пусть иногда близость Бэкхёна навязчива и раздражает своей настойчивостью. Минсок до сих пор не понимает, от кого он бежал, когда два года назад они разъезжались: от Бэкхёна или от себя. Только уверенность в том, что их родственность не синонимична любви и должна быть сохранена в виде крепкой дружбы, позволила ему не дрогнуть. С Бэкхёном очень тепло. Минсок думает об этом каждый раз, когда с приходом холодов сильнее выкручивает регулятор температуры своей безупречной электронной системы отопления. — Отлично, — Бэкхён подмигивает Минсоку. — Теперь я побегу к себе, а то, чего доброго, твоя секретарша умрет от зависти. Минсок хмурится. — Ты снова говоришь загадками. — О, я думал, что ты в курсе, — Бэкхён хихикает. — Все, кто знает о нашей родственности, уверены, что мы с тобой трахаемся. Ён Чан, наверное, сидит там и воображает, как я имею тебя прямо на этом столе, грубо и глубоко, прикрывая одной ладонью твой рот, а другой... Он легонько хлопает по деревянной поверхности. — Не все такие извращенцы, как ты! — восклицает Минсок, вздрагивая и краснея. Бэкхён разводит руками и уходит. Наконец-то. Минсок думает, что Бэкхён придурок. В самом деле, Ён Чан — взрослая и умная девушка. Он сам отобрал ее из двух десятков претендентов. Она абсолютно точно не позволит себе думать о начальнике всякие пошлости. Минсок нажимает на кнопку и просит кофе. Когда Ён Чан заходит в кабинет, он сверлит ее долгим и тяжелым взглядом. Просто для профилактики.

* * *

Минсок надеется, что электричество уже дали. Потому что провести вечер рядом с Бэкхёном, когда под потолком ярко горит лампа и шумит телевизор — это обычно. С этим он справится. А вот целый вечер в интимном полумраке, когда их только двое, и тревожащие страхи, липкие сомнения выползают из углов — это совсем другое. Это смущает Минсока так, что ладони, лежащие на руле, становятся влажными. Минсок украдкой поглядывает на Бэкхёна, который хихикает, рассматривая покупки: десяток ароматических свечей разных форм, цветов и размеров. Минсок хотел купить практичный фонарик и кучу батареек к нему, но Бэкхён проявил адскую смесь упрямства и ребячества. Минсок предпочел смириться и вынужден теперь смотреть, как друг надрывает прозрачные упаковки и блаженно нюхает куски парафина. — Вот эта, — говорит Бэкхён, показывая Минсоку низкую круглую свечу ядовито-оранжевого цвета, — должна быть с запахом персика. Понюхай. Он сует ее прямо Минсоку под нос, отвлекая от дороги. Минсок недовольно ворчит, но скорость на загруженной трассе низкая, поэтому он не делает Бэкхёну замечания. Думает только, что свеча пахнет скорее апельсином вопреки надписи на упаковке. Бэкхён предлагает свой вариант, интимно прошептав на ухо: — Она пахнет тобой. Минсок снова краснеет, а от шеи и вдоль позвоночника разливается тепло. — А вот эта, — Бэкхён машет перед его лицом длинной витой свечой, — похожа на мой- — Помолчи, — просит Минсок. — Тебя не учили, что нельзя отвлекать водителя? Бэкхён смеется. Минсоку иногда кажется, что весь Бэкхён соткан из звонкого смеха, из солнечных дней и легкого дыхания. Имя Бэкхёна не равно для Минсока зыбкому слову «счастье», но никакого счастья без Бэкхёна не будет. Поэтому так страшно представлять, что однажды все может кончиться.

* * *

Многоэтажка действительно встречает темнотой лестничных пролетов, но никаких маньяков на них не прячется. Минсок открывает дверь квартиры, подсвечивая замочную скважину телефоном. Второй, электронный, замок ожидаемо разблокирован. Едва зайдя внутрь, Минсок понимает, что его безупречная система отопления не работала целый день. Комфортные двадцать четыре градуса превратились в зябкие пятнадцать. Минсок раздраженно снимает плащ и ботинки. Бэкхён возится с молнией на куртке. В ванной Минсок убеждается, что электрическая система нагрева воды не работает тоже. Как будто могло быть иначе. Он наспех умывается холодной водой, но это не приносит облегчения: голова тяжелая, и одолевает чувство бессмысленности бытия. Бэкхён хозяйничает на кухне, заваривая лапшу и грея чайник. Две свечи горят на столе, смешивая свои ароматы. Очень сладко. Минсок втягивает воздух и едва заметно морщится. Он замечает, что Бэкхён скинул пиджак и закатал рукава рубашки. Его кожа покрыта мурашками, а пальцы ног забавно поджаты в тонких носках. Минсок приносит из спальни два пледа и накидывает один из них Бэкхёну на плечи. В другой он укутывается сам и залезает на стул с ногами, подтягивая колени к подбородку и обнимая их. Бэкхён ставит перед ним дымящуюся тарелку, садится напротив и желает приятного аппетита. Они едят молча, и Минсоку немного не по себе от неумолимого чувства правильности: Бэкхён вдруг кажется совершенно необходимым его кухне. Не только сегодня, а вообще. Это пугает и не позволяет поднимать на Бэкхёна глаза. — Твоя квартира ужасна, — честно говорит Бэкхён, когда отодвигает в сторону пустую тарелку и греет руки о чашку чая. — Раньше она тебе такой не казалась. — Раньше здесь не было так холодно. Минсок думает, что спорить бесполезно. Сейчас он и сам недоволен сложившейся ситуацией. Яркие рекламные буклеты и громкие слова о «высокотехнологичности» сыграли с ним злую шутку. Умный дом не стоит ничего, если строят и обслуживают его дураки. После ужина Минсок и Бэкхён идут в гостиную. Бэкхён зажигает ту самую персиково-апельсиновую свечу и ставит ее на журнальный столик. Забирается на диван и зовет Минсока, распахивая свое одеяло: — Иди сюда. Минсок идёт. Спорить не только бесполезно, но и не хочется: тусклый экран телефона сообщает, что уже половина десятого, глаза закрываются, и хочется согреться. Бэкхён очень теплый. Это знакомо и ожидаемо, но всё равно удивительно. Каждый раз — удивительно. Бэкхён крепко обнимает со спины, смыкая руки на животе Минсока, укутывая их обоих своим одеялом. Минсок сворачивается клубочком и решает больше ни о чем не думать. В полудреме он чувствует, как Бэкхён удобнее укладывает его на диван, вытягивается рядом, продолжая обнимать одной рукой, а другой скользит под воротник рубашки и гладит свое имя. Нежно, едва касаясь кончиками пальцев. Так, как Минсок хотел бы коснуться своего, но никогда себе не позволит, потому что в его случае это буквально приравнивается к «залезть в штаны к лучшему другу». Бэкхёна всегда завораживает имя на тонкой коже Минсока. Потрясающе осознавать, что оно — его, Бэкхёново. Чернеет меткой. Говорит: он мой. Минсок, конечно, мог бы возразить, что имя на коже не выражает принадлежности другому человеку, но Бэкхён думает, что без сожаления уничтожит любого, кто попытается отобрать у него Минсока. — Ты мой, — шепчет Бэкхен и невесомо целует в затылок, но Минсок уже спит. Просыпаться, когда за окном еще темно, и осознавать необходимость вылезти из-под одеяла — мучительно. Минсок призывает всю свою силу духа, чтобы осторожно выпутаться из объятий Бэкхёна и встать с дивана. В комнате чертовски холодно. Часы на телефоне показывают половину седьмого. Минсок хочет горячий душ и крепкий кофе, но первое все еще недоступно: Минсок щелкает выключателем в ванной несколько раз, но щелчки бесполезны и звучат тоскливо. Электричества нет. Минсок наспех чистит зубы и кое-как вытирает лицо влажным полотенцем. Умыться ледяной водой с утра — немыслимый подвиг, сил на который у него еще нет. В спальне Минсок скидывает мятые брюки и рубашку и надевает спортивный костюм. В нем теплее. С объятиями Бэкхёна не сравнится, рассеянно думает Минсок, но сойдет. Дальше все немного напоминает странные американские фильмы: на одной конфорке Минсок варит кофе, на другой — жарит тосты, над третьей — греет руки. Ему не хватает перчаток без пальцев и грязи на щеках, потому что потерянное выражение лица и безысходно сгорбленные плечи у Минсока уже есть. «Всё будет хорошо», — поднимается пар над туркой. — Да-да, — бормочет Минсок себе под нос. И совсем не вздрагивает, когда знакомые руки обнимают со спины, а острый подбородок утыкается в плечо. Только хмурится слегка и говорит: — Слишком много Бэкхёна в последние сутки. — Слишком мало Минсока в последнюю пару лет. Бэкхён обескураживающе искренен, и Минсок решает не выворачиваться из объятий. Руки под толстовку засунуть не позволяет, правда, но вот потереть холодную ступню чужой холодной ступней — это можно. Можно уткнуться носом о голую шею. И даже плотно прижаться бедрами — пожалуйста. Бэкхён дуреет от близости их тел и почти мурлычет Минсоку в ухо: — Так может быть всегда. Каждое утро, Минсок. Только намекни. Минсок больно щиплет друга за руку. — Это определенно намек, — смеется Бэкхён. — Но, кажется, не тот, которого я жду. Он показательно тоскливо вздыхает и отпускает Минсока. Садится за стол, подпирает щеку рукой и сверлит спину взглядом. Минсок ведет плечами, и привычное тепло от шеи и вдоль позвоночника разливается по телу. Ему кажется, что это настоящие «ментальные объятия». Хочется знать, чувствует ли Бэкхён что-то подобное, но спросить он не решается. — Мне надо было увезти тебя к себе, — говорит Бэкхён. — Почему ты не сказал, что у тебя всё электрическое? — Я забыл, — честно признается Минсок. — Серьезно? — Серьезней некуда. Я иногда забываю, как меня зовут, потому что в голове крутятся нон-стоп чужие имена, должности, обрывки резюме. Пугает? — Очень. Тебе срочно нужен отпуск. — Еще восемнадцать недель, — Минсок вздыхает, разливая кофе по кружкам. — Тогда секс, — подмигивает Бэкхён. — Все посторонние мысли разлетятся, когда ты будешь со мной. Обещаю блаженную пустоту в голове и неземное наслаждение. — Я сделаю вид, что не слышал этого. Снова. Минсок делает пробный глоток и прикрывает глаза. Пытается разозлиться на Бэкхёна, но не получается. Только щекотно становится. Он готов поспорить, что Бэкхён снова смотрит. Или даже прикасается. Если можно так обнимать — взглядом и мыслями — то и просто касаться тоже, наверное, можно. А еще — трогать. Трогать бесстыдно и настойчиво, потому что сам Бэкхён — бесстыдный и настойчивый. И это не тавтология — просто неумолимая констатация фактов, а повтор тут для усиления впечатления. Минсок думает об этом и краснеет. Минсок очень впечатлительный. Пять тостов из обычного батона они делят между собой по-честному, каждый берет по два, а последний они долго перекладывают: Минсок — в Бэкхёнову тарелку, Бэкхён — в Минсокову. Это должно было быть мило, трогательно, родственные души, все дела, но заканчивается короткой словесной перепалкой и сцепленными мизинцами. — Я надену одну из твоих рубашек? — спрашивает Бэкхён, когда они ломают последний тост пополам. — Можешь погладить свою. — Она несвежая. — Хорошо, — Минсок вздыхает. — Только с возвратом, ладно? Я помню, как ты утащил у меня любимую футболку. — Я теперь в ней сплю, — доверительно сообщает Бэкхён. И Минсок хочет заткнуть себе уши, потому что именно этот тон — низкий, вкрадчивый, интимный — заставляет его отчаянно бояться. Бояться, что однажды он даст слабину, и в их с Бэкхёном дружбе случится трещина, которую потом не засыпать извинениями или словами сожаленья. Останется только доломать и оплакать. Минсок напоминает себе, что он — взрослый. Что уже без пятнадцати восемь, вторник, двадцать второе сентября. Еще один день, который надо пережить. Минсок сжимает в руках кружку до побелевших костяшек и мысленно желает себе удачи.

* * *

Бэкхён приходит в обеденный перерыв, приносит кофе в картонных стаканах и свежие булочки. Заставляет Минсока отложить в сторону ворох бумаг, погасить экран компьютера и поесть. Минсок жует по привычке, почти не чувствует вкуса и думает о том, сумеет ли он продать квартиру, за которую еще не до конца выплатил кредит. Он снова позвонил в компанию-застройщика, и девочка-оператор пролепетала всё то же: «от трех часов до трех дней». Минсок отказывается понимать такую безответственность, халатность и глупость. Бэкхён отказывается видеть Минсока нахмуренным и трагически серьезным. Он рассказывает Минсоку все сплетни своего отдела. Рассказывает в подробностях и не стесняется приукрашивать. Минсок только хмыкает и пожимает плечами. Он давно не поражается цирку, творящемуся в отделе рекламы. Это же Бён Бэкхён — ходячая катастрофа, толковый, но несносный заместитель руководителя. Смешливый и жутко надоедливый. — Пойдем со мной к До Кёнсу, — просит Бэкхён. — Зачем? — Чтобы он от меня отстал. Напугай его. Минсок закатывает глаза: — Я ему не начальник. — Но ты главный по персоналу! Тебя все боятся. Но не я, конечно. Потому что я знаю, каким милым ты бываешь, когда пытаешься разозлиться на меня. Топаешь ногой, сжимаешь кулаки, а лицо — нежное и доброе. И хмурая складка бровей трогательная. И совсем не страшно. И то, как ты сейчас краснеешь, сводит меня с ума, — Бэкхён говорит медленно, смотрит пристально и улыбается светло. Это надо прекратить, думает Минсок, но ничего не делает. Сидит, опустив глаза, и слушает. А потом идет с Бэкхёном к До Кёнсу и совершает глупость. Конечно, поддаться на уговоры Бэкхёна и спуститься в отдел бухгалтерии — это уже глупость. Но она полностью меркнет в свете того, что случается дальше. Дальше — это после короткого выступления Бэкхёна, который бросает Кёнсу на стол в третий раз переделанный отчет, и пылко выдает: — Надеюсь, вас устроит этот вариант, потому что других вариантов со мной у вас нет. Разворачивается и уходит, то ли эффектно виляя задницей, то ли хромая из-за натертой новыми ботинками мозоли. Минсок думает, что в любом случае это выглядит больше странно, чем соблазнительно или стервозно. Но Кёнсу считает иначе. Это видно по тому, как распахиваются его глаза и приоткрываются губы. До действительно очень хорошенький. И, наверное, здорово смотрелся бы рядом с Бэкхёном. — Горячая штучка, — говорит Минсок. Ляпает наугад первое, что приходит в голову. Просто чтобы проверить реакцию Кёнсу, и тот реагирует ровно так, как ожидалось: кивает задумчиво и спрашивает в пустоту — Интересно, у него кто-нибудь есть? И Минсок делает это. Глупость. Унизительную потому, что она выходит продуманной. Не случайные слова, а вполне себе часть мгновенно составленного, хитрого плана, который можно обозначить как «руки прочь от моего друга» (огромные красные буквы в начале списка, первый пункт которого — «держать Бэкхёна подальше от Кёнсу»). — У него есть, — говорит Минсок. Кто есть у Бэкхёна, он не уточняет. Все-таки Минсок выбрал До Кёнсу из сорока четырех претендентов не за красивые глаза, а за отличные результаты профессиональных тестов, то есть за соображающие мозги. Кёнсу не разочаровывает. Кивает уже не задумчиво, а понимающе. Улыбается Минсоку, словно извиняясь за их не вполне рабочий разговор, и переводит взгляд на отчет. Минсок стоит рядом и чувствует себя дураком. Ревнивым дураком. Посреди шумного зала на восемь столов Минсок впервые признается себе, что не готов делить Бэкхёна с кем-то. Во всех смыслах делить. И ситуация оказывается еще паршивее, чем можно было думать раньше: позволить Бэкхёну быть с другим мужчиной, заниматься сексом с другим мужчиной и любить другого мужчину — значит потерять какую-то часть друга; не позволять и не давать ничего из того, что так жаждет Бэкхён — значит потерять тоже. Минсоку страшно. Не привычным страхом страшно, а каким-то животным ужасом. Он почти кричит, когда Кёнсу осторожно трогает его за рукав и спрашивает: — А вы чего-то хотели?

* * *

Минсок не отказывается поехать к Бэкхёну. Потому что бэкхёнова квартира обещает ему горячий душ, теплый пол и другие невинные наслаждения. Ключевое слово — невинные. И Минсок твердит его про себя и краснеет. Почти не отвечает на вопросы Бэкхёна, не поддерживает разговор и сжимает в руках ремень безопасности, который туго тянется через грудь, но Минсок готов поспорить, что трудно дышать ему вовсе не из-за этого. В маленькой машине Бэкхёна никогда еще не было так тесно. Никогда еще Минсоку не казалось, что он чувствует сладковатый аромат фруктовой жвачки, которую обожает Бэкхён. Аромат дразнит, преследует навязчиво, заставляет отворачиваться и прижиматься лбом к холодному стеклу. — Тебе нехорошо? — спрашивает Бэкхён, кидая на друга обеспокоенный взгляд. — Ага. Минсоку действительно нехорошо. Душно. Тесно. Слишком близко. Вот в такие напряженные моменты в его любимых фильмах обычно принято драматически сообщать о случайной беременности, или включать телевизор на моменте, когда диктор объявляет начало вторжения инопланетян, или признаваться в любви лучшему другу. Минсок только вздыхает, втягивая воздух сквозь зубы, и плотнее жмется к стеклу. Бэкхён качает головой и молчит. Горячий душ помогает. Совсем немного, но помогает. Минсок блаженно расслабляется под обжигающими струями. Хочется сползти по стеночке, подтянуть колени к подбородку и сидеть. Чувствовать накопившуюся усталость каждой клеткой тела, но вместе с тем ощущать, как проясняется голова. И дышать становится легче. И все случающееся уже не кажется таким дурацким. Минсок заставляет себя закрутить кран и долго вытирается большим полотенцем. Трет кожу до легкой красноты. Долго смотрит на свое отражение в маленьком зеркале над раковиной. Отражение усталое, грустное, и в глазах — страх. Пушистый белоснежный халат придает ему особенно болезненное выражение лица. Минсок осторожно нюхает воротник и облегченно выдыхает, когда убеждается, что пахнет исключительно стиральным порошком и чистотой. Если бы халат пах Бэкхёном, то это было бы чуть больше, чем можно выдержать. Последние дни выворачивают наизнанку. Почти не больно, как будто все происходит не с ним: Минсок так устал, что усталость, словно анестезия. Одинаково разрушительная и спасительная. Минсок устал от своей работы, от себя и от борьбы. Он выходит из ванной и попадает в объятия Бэкхёна. Бэкхён ждал. Это очевидно. Одной рукой Бэкхён настойчиво дергает пояс халата, а другой притягивает Минсока так близко, что они почти касаются носами. Неловко вот так стоять в маленьком коридоре, топтаться на месте и не знать, что делать дальше. У Бэкхёна наверняка есть какой-нибудь хитрый план соблазнения, но Минсок не уверен, что готов сдаться, и не решается ни отступить, ни податься вперёд. Их выдохи мешаются, а пауза затягивается. Какой теперь толк в пахнущем порошком халате, если рядом Бэкхён — фруктовая жвачка, парфюм с горчинкой и сладковатый запах пота. Минсок думает, что ничего не сделать будет глупостью или трусостью. Поэтому он неловко опускает голову, утыкаясь лбом в чужое плечо. Это вполне невинно и очень правильно. То, как напрягается Бэкхён, значит одно: он ждал не этого. Ещё одна очевидная вещь, но Минсок не может вот так взять и снять с себя ответственность за их дружбу. Которая, кажется, обречена и дальше выматывать Минсока и мучить Бэкхёна. Самый отвратительный вид дружбы — дружба влюбленных друг в друга людей. На самом деле Минсоку очень повезло: Бён Бэкхён умеет быть безответственным за двоих. Первый поцелуй тоже выходит неловким, как и топтание в коридоре. Бэкхён дергает за пояс сильнее, и как только Минсок поднимает голову, чтобы возмутиться, целует его в подбородок. Смазанно и быстро. Тут же целует в скулу. Влажно и горячо. Целует под ухом, легко задевая зубами мочку. Минсока пробирает дрожь, когда губы Бэкхёна касаются его губ. Чувствительность возвращается к Минсоку, и нет больше никакой спасительно-разрушительной анестезии. Поцелуй выходит торопливым и жадным. Минсок пятится назад, но упирается спиной в стену, и вот уже пояс развязан окончательно, под полы халата проникают чужие ладони, а мир вокруг несётся каруселью. — Я устал, — говорит Бэкхён, отрываясь от губ Минсока и заглядывая ему в лицо. Минсок влажно блестит глазами и хочет сказать, что вообще-то устал тут он. Устал от всего и сразу. Но не от Бэкхёна. И только он думает об этом, как сразу становится ясно, что никакие слова сейчас не нужны. Минсок просто тянется и целует. В этот раз неспешно, путаясь пальцами в волосах на затылке Бэкхёна, притягивая так близко, что кажется — ближе некуда. Почти полное растворение в чужой страсти, чужой слюне и чужих касаниях. Бэкхён оглаживает его спину, касается обнаженного живота и обводит пальцами пупок. Кожа Минсока покрывается мурашками, к паху приливает возбуждение, перед глазами темнеет, и отзывчивость тела на прикосновения Бэкхёна сводит с ума обоих. До спальни добираются на ощупь. Считают бедрами углы и тихо ругаются друг другу в губы. И когда Бэкхён избавляется от одежды и нависает над ним, целуя в шею, Минсок делает то, чего всегда хотел, но боялся: он неуверенно трогает своё имя на теле Бэкхёна. Он не видит его, но чувствует. Так ясно и отчётливо, что хочется плакать. Минсок накрывает имя ладонью, и его пальцы ложатся на ягодицу Бэкхёна. Это уже совершенно не невинно, но всё ещё очень правильно. — Ты покраснел, — говорит Минсок. Бэкхён отрывается от его шеи и поднимает голову. — Вот ещё, — фыркает он. — Признайся, что тебя очень заводит и очень смущает моя рука на твоей заднице. Моя ладонь на твоём имени. — Это неправда. Бэкхён на самом деле краснеет. Так, как всегда краснеет Минсок, ощущая его пальцы на своей шее. — Если не веришь, я сейчас принесу тебе зеркало из ванной. Минсок пытается выбраться из-под Бэкхёна, но тот неожиданно сильно хватает его за плечи и толкает обратно на матрас. Минсок не пугается, но хмурится. Смотрит непонимающе и ждет объяснений. И Бэкхён говорит просто, но непривычно серьезно: — Если я тебя сейчас отпущу, ты чего доброго передумаешь. Закроешься в ванной и будешь ругать меня самыми злыми словами. Поэтому ты останешься здесь, и я сделаю тебе так хорошо, что ты ни о чем не сможешь думать, не сможешь накручивать себя и страдать прочей самоедской фигней. — А потом? — вырывается у Минсока. Вопрос немного нервный и отчаянный. Минсоку действительно очень хочется знать, как они будут жить дальше, если он сейчас позволит себе уступить Бэкхёну. Уступить его нежности, его теплоте и его настойчивости. Его любви. — А потом наступит утро, и ты пожалеешь, — Бэкхён говорит беспощадно спокойно. — Сбежишь и будешь прятаться от меня, а я найду. Правда, найду. И заставлю пожалеть снова. Пожалеть, что ты не остался со мной еще тогда, когда мы вместе снимали квартиру. Я, знаешь ли, намерен заполнить собой каждый твой день и начну немедленно. Мы и так потеряли чертовски много времени. Минсок хочет сказать, что всё будет совсем не так, но не может. Бэкхён прав. Абсолютно. Это родственность душ — знать другого человека так же хорошо, как самого себя. И Минсок думает, что он глупый и недостойный, потому что не верит Бэкхёну до последнего. Что он, Ким Минсок, самая неудачная вторая половинка, какую только могут послать кому-то небеса (или вселенная, или судьба, или черт-знает-что-ещё). Он неуверенный, задолбавшийся и переживающий из-за пустяков. Он очень и очень влюбленный. Бэкхён читает его, словно книгу. Видит и тревогу в глазах, и горько опущенный уголок рта и то, как сжимается Минсок и отворачивается — всё это говорит о том, что он снова предается мыслям ненужным и вредным. Поэтому Бэкхён целует его долго и страстно, и Минсок забывает обо всём. Обнимает Бэкхёна за шею, стонет беспомощно, когда чужие руки трогают бесстыдно и настойчиво, потому что весь Бэкхён — бесстыдный и настойчивый. Под тяжестью чужого тела, разгоряченный ласками и стискивающий зубы от нестерпимого желания, Минсок действительно не думает ни о чём. И только одно имя расцветает под веками в момент оргазма, только одно имя срывается с губ хриплым шепотом, только одно имя обещает Минсоку и верность, и вечность. Бён Бэкхён.

* * *

Минсок жалеет. Просыпается и вот просто сразу жалеет: и о том, что они с Бэкхёном не сделали этого раньше, и о том, что они сделали это сейчас. Всё в точности так, как предсказывал хитрый Бэкхён, и Минсок даже с минуту всерьез раздумывает: сбежать или остаться. И остается. Вот просто, чтобы Бён Бэкхён не думал, что всегда прав: если Минсок даст ему весомые основания так считать, то Бэкхён может стать совершенно невыносимым и самоуверенным. Не то, чтобы Минсок думает, что Бэкхёну это не пойдет, но хочется подразнить из чистой вредности. Осторожно выбраться из теплых рук, откатиться подальше к самому краю кровати и ждать. И улыбнуться, когда Бэкхён, проснувшись, широко распахнет глаза и убедится, что, вопреки всем его словам и прогнозам, Минсок никуда не делся. Минсок жмурится довольно своим мыслям и делает так, как задумал. Удобно устраивается на боку, прячет сложенные ладони под голову и рассматривает лицо Бэкхёна. Такое знакомое, но каждый раз удивительное. Это тоже родственность — никогда не уставать от одного и того же человека, не считать его привычкой, находить в нем новые грани. Минсок думает, что зыбкое слово «счастье» сейчас особенно значимо и хрупко: когда у спящего Бэкхёна трогательно подрагивают веки и крылья носа. И какой ужасающе отвратительной чепухой теперь кажется его, Минсокова, взрослость: он был готов ненавидеть свою работу и не был готов — любить Бэкхёна. Хотя Бэкхён ему дороже всего на свете, как бы пошло и затерто это ни звучало. И никакая неделя отпуска теперь не сравнится с целой жизнью рядом с Бён Бэкхёном. Минсок твердо решает свыкнуться с этой пугающей мыслью и повзрослеть по-настоящему: начать принимать свои чувства. Бояться — нормально, жалеть о чем-то — тоже нормально, но любить — нормальнее всего. И не в пример приятнее. Минсок не выдерживает. Подкатывается обратно к Бэкхёну и целует его в голое плечо. Бэкхён просыпается и обнимает. Сразу и везде. Где не достает руками и ногами – обнимает сердцем. Теплом от шеи и вдоль позвоночника. Они смотрят друг на друга, и если Бэкхён удивлен, то заметить это невозможно: глаза его лучатся бесхитростной нежностью. Ужасно смущающей. Минсок прячет лицо на чужой груди и позволяет себе думать, что, возможно, Бэкхён очень-очень верил, что Минсок не сбежит. И Минсок не сбежал. Конечно, утро в одной кровати не избавляет от неизбежных будущих страхов, трудностей, недопониманий и сцепленных мизинцев. Утро в одной кровати не решает проблем с глупой «умной квартирой», не делает надоевшую работу приятней, а любопытных - тактичней. Но Бён Бэкхён жарким дыханием у виска обещает Минсоку, что они справятся.