Mortem

— У тебя красивое лицо, — шепчет она смущённо, опуская глаза. Какая милая невинность, будто жестокость, боль и страдания совсем не касались милого личика. А может, этого и правда не было. — Хочешь увидеть закат? — пропускаю мимо ушей её комплимент, чем ещё больше смущаю. Она несмело кивает. Красное свечение, исходившее от заколдованных свечей, паривших под потолком, было единственным источником света в просторной комнате. Я обошёл её, не рассматривая дорогой мебели, чуть коснулся кончиками пальцев отполированного красного дерева письменного стола. «На любой вкус», — подумал я, если так, конечно, можно выразиться в данной ситуации. Дверь скрипнула, и я обернулся на звук. В проёме стояла мадам и удерживала за волосы девушку, тоненькую и сжавшуюся. Ухмыльнувшись, я медленно скользнул к ним. Девочка подняла на меня глаза. Она была ниже ростом, и вдобавок чуть согнула ноги. Глаза её были тёмными, как и волосы, насколько я мог судить при таком освещении. Мне стоило лишь легонько кивнуть, женщина протолкнула внутрь несопротивляющееся тело. Дверь вновь закрылась, я направил на неё палочку, замок щёлкнул. Девочка продолжала стоять, сгорбившись и потупив взор. На душе у меня не было гадко, ни когда я схватил её за предплечье и потащил к широкой кровати, ни когда толкнул её на багровые при свете свечей простыни. — Может, мне даже повезло, — задумчиво произносит она. Я не отрываю взгляда от огня, пожирающего поленья в камине, и протягиваю: — В чём? — Просто повезло. Во всём. Столько безнадёжно несчастных людей на земле, — лёгкая улыбка скользит на её лице. — А ты тогда счастлива? — спрашиваю я, переводя взгляд на неё. — Не знаю, но я здорова и обеспечена. Я не страдаю. — Счастье другим меряют. Она лишь жалобно всхлипнула, но не попыталась отползти и спрятаться. Брюнетка, вероятно, уже знала, что ей не удастся избежать того, что должно было произойти, а я наслаждался, наслаждался её дрожью, её отвращением к происходящему. Я уже даже перестал задавать вопрос, когда сострадание и порядочность атрофировались во мне. Я даже прекратил бояться неизбежного конца — метаморфозы моей души, её очерствения и смерти. Хотелось всё же просто взять своё. Долгая сладкая игра не входила сегодня в мои планы, поэтому я опустился на кровать и навис над девочкой, упираясь ладонями в покрывало по обе стороны от её головы. — Раздевайся, — прошептал я. Её личико сморщилось в попытке сдержать слёзы, но она всё равно подняла дрожащие руки и начала медленно снимать с себя длинную кофту, потом шорты. Я нетерпеливо отбросил её руки и сам стянул нижнее бельё. Девчонка зажмурилась и вытянула руки вдоль тела. Я же принялся расстегивать рубашку, избавляясь от одежды. Её глаза. Такие большие глаза. В ней столько невинности и наивности. Так сладко. Она движется плавно и медленно, она парит над землёй. Взгляд всё равно падает на эти глаза. Сколько в них жизни… Девушка вскрикнула, когда я одним движением вошёл в неё до конца. Это была приятная ложь. Как же это ненормально насиловать невинную девушку, представляя на её месте другую! Я, видимо, ещё и болен. Развращён и болен. Определённо. Но мне так нравится видеть её слёзы. Я трахаю её жестко. А она плачет, но не пытается вырваться или оказать сопротивление. Это, конечно, всё портит. Она бы боролась до конца. Девушка теперь не кричала, а жалобно скулила, не переставая плакать. Насилие над телом ничто, по сравнению с насилием над душой, которое теперь ожидало её в этом месте всегда. Я сгрёб её каштановые волосы в кулак и потянул. Может, в аду уже отвели мне свой собственный круг. Или слишком много чести?

***

Я вышел на улицу и закурил, клубы белого дыма расползлись вокруг меня. Холодный воздух, казалось, обжигал лёгкие. Мои ноги вели меня вдоль улиц, освещённых лишь тусклым светом луны. И я не знал, куда шёл. Я думал, что это больно — загубить в себе человека, душу, но это было просто и безболезненно. Чертовски просто! Даже слишком… На это понадобилось некоторое время. Я не думал об этом раньше в таком свете. Наши отцы, деды, были ли они такие же, как мы? Наверное, их сердце тоже сопротивлялось, а потом они смирились. Но я ошибался. Их сердца остановились, и они пропали, как пропал и я. Я затягивался и продолжал путь в никуда. Мне осточертела прогулка минут через сорок. Когда мои ноги и руки замёрзли, я трансгрессировал в поместье.

***

«Здравствуй, Драко, Пишу тебе письмо, так глупо. Мы всегда предпочитали живую беседу. Но всё изменилось, не так ли? Мы сами сильно изменились. Думаю, что тогда мы ужаснулись бы да предпочли б глотнуть яду, узнав себя сейчас. Что с нами стало, друг мой? Хотя не нужно отвечать, знаю, что ответ тебе неведом. Теперь совесть не мучает меня, и я не сожалею ни о чём. И стоит ли печалиться? Всё уже сделано, и то, что начато, мы непременно завершим. Мне бывает тревожно за тебя, мой друг. Ты стал одержим, да ты и сам это явно заметил уже давно. В тот самый день. Тот день… Тогда всё и изменилось. Жизнь — это очередь за смертью, но некоторые лезут без очереди* Нотт». Драко свернул лист вдвое и поднялся. Его холодный взгляд скользнул по комнате, цепляясь за пустоту. Тело пробила дрожь, он подошёл к камину и кинул письмо в огонь. Пламя тут же охватило пергамент и начало нещадно и быстро пожирать его. Но Драко уже скрылся за дверью.