Два обещания

— Что будет со мной? — спрашивает мальчик, глядя на Оби-Вана широко распахнутыми и слишком грустными для такого юного возраста глазами, и того впервые за несколько часов оставляет апатия. До этого он ничего не замечал и не хотел замечать вокруг, поглощённый своей утратой. Он почти не помнил своего раннего детства; жизнь начиналась со знакомства с Квай-Гоном, Квай-Гон всегда был рядом. Да он и сейчас рядом — но лежит на погребальном костре, провожаемый торжественной церемонией да одной-другой слезой, что всё-таки сбегают по щекам некоторых джедаев. Те поспешно отворачиваются или делают вид, что им ест глаза дым костра. Оби-Ван не плачет. Он просто не понимает. Разум осознаёт, что его учителя больше нет, но подсознание, сбегая от страшной боли, запечаталось наглухо и не подпускает к себе очевидную, но слишком горькую правду. Но Энакин рядом, Энакин спрашивает с отчаянной нерешительностью, Энакину больно, и Оби-Ван задыхается, как будто его ударили в грудь. Пути назад нет, он больше не может закрыться от всего и сделать вид, что Квай-Гона не убили. Хочется выть, но мальчику ещё хуже, чем ему. Оби-Ван знает, что сделал бы Квай-Гон, как расставил бы приоритеты, и он знает, что должен поступить так же. Собравшись с силами, он спокойно и уверенно обещает: — Я буду тебя учить. Ты станешь рыцарем-джедаем, клянусь. В глазах Энакина по-прежнему боль, но она чуть-чуть, самую малость ослабевает, и Оби-Ван с удивлением замечает, что теперь и ему легче дышать. Когда он начал так хорошо чувствовать этого мальчика через Силу? * * * Совет джедаев словно сливается в одно неодобрительное выражение в ответ на просьбу Оби-Вана. — Ты сам ещё вчера был падаваном, рыцарь Кеноби. — Мальчика кому-то опытному поручить лучше. — Он может быть опасен! — Довольно, — голоса разом смолкают, а Оби-Ван сам удивляется своей дерзости. Мастер Йода укоризненно качает головой, остальные шокированно переглядываются, но внезапно ему нет до них дела. — Квай-Гон верил в Энакина, он хотел учить его. — Квай-Гон, к сожалению, пал в бою, — начинает Винду, и Оби-Ван дёргается, словно его полоснули ножом. — Его желание, его последнее желание — закон для меня. Магистр, — добавляет он, склоняя голову, но всем своим видом показывая, что не отступится. — К Квай-Гону слишком привязан ты был, — размеренно говорит Йода. Кеноби невольно холодеет. Нет, магистр не может знать того, чего он не допускал даже до собственного разума. — Но так тому и быть. Мальчика учить возьмёшься ты. Под нашим наблюдением. — Благодарю вас, — искренне говорит Оби-Ван и поспешно покидает зал совещаний. Оказавшись за дверями, он отирает рукавом пот со лба. То, что он чувствовал — всё ещё чувствует — к Квай-Гону, не только неправильно, но и бесперспективно. И незачем кому-то из Совета об этом даже догадываться. * * * Этот мальчик не мальчик, а сущий ад, думает Оби-Ван через пару недель. Неизвестно, насколько прав Йода с его опасениями насчёт Тёмной Стороны, но вот довести кого угодно до кипения Энакин может легко. Они тренируются на лесистом спутнике Эндора, потому что Совет временно запретил Энакину оставаться на Корусанте и потому что Оби-Ван сам хочет оградить мальчика от недоброжелателей. — Непослушный, — ворчит Оби-Ван себе под нос, широкими шагами обходя двор их импровизированного жилища, когда падаван в очередной раз пропадает после распоряжения подождать. — Безалаберный, неуважительный, глупый мальчишка, где ты? Энакин! — потеряв терпение, кричит он на всю округу. — Если не отзовёшься сейчас же, ты об этом пожалеешь! Первые несколько дней он старался быть с мальчиком помягче, держа в уме всё, через что он прошёл в таком юном возрасте, и это оказывается стратегической ошибкой. Быстро оправившись от шока, Энакин решает, что Оби-Ван нестрог и лоялен, и принимается наслаждаться свободой. Окрики и отчитывания помогают, но на очень короткий срок. Через пять минут мальчик благополучно всё забывает и снова берётся за своё. Оби-Ван начинает чувствовать безотчётную тревогу, когда Энакин не обнаруживается нигде поблизости. Обычно он сидит в ближайшем и, по его мнению, абсолютно надёжном укрытии, тихо смеясь над своим мастером, но сейчас нет ни малейшего намёка на его присутствие. — Энакин! — снова зовёт Оби-Ван, и в голосе невольно сквозит волнение. — Энакин, где ты? Его взгляд падает на тропинку к лесу (в который он строго-настрого запретил заходить своему падавану) и цепляется за какой-то предмет, которого там не должно быть. Прищурившись, Кеноби подходит ближе и вдруг узнаёт детский световой меч, сделанный специально для Энакина и отданный ему всего пару дней назад. Оби-Ван поднимает его, хмурится и пытается смотреть сквозь заросли в надежде увидеть Энакина. — Если ты влип в какие-то неприятности, клянусь, я убью тебя, — шепчет он себе под нос и шагает под сень деревьев. Лес сбивает с толку, путает чувства: чередование бликов света и тени от листьев не даёт ясно видеть, стоящая над деревьями какая-то особая тишина заставляет нервничать и вздрагивать от каждого треска ветки, шороха крыльев и шелеста травы. Оби-Ван уверен, что чувствует какую-то негативную энергию, но не может определить её источник. — Энакин? — зовёт он гораздо тише, чем прежде, но ему всё равно кажется, что звук его голоса слишком громкий, что он только что выдал своё присутствие всем, кто только пожелает его обнаружить. Справа от него кричит болотная птица, и этот крик вгоняет в дрожь: есть в нём что-то неестественное и жуткое. Крик повторяется, и Оби-Ван вдруг с ужасом понимает: здесь нет болота, а значит, это и не птица вовсе. — Энакин! — его голос дрожит. Крик отвечает ему что-то неразборчивое, но теперь он уверен, что узнал голос мальчика, и мчится в ту сторону, не разбирая дороги, а в голове стучит: только бы успеть, только бы не потерять ещё кого-то. Он выскакивает на просеку и чуть не врезается в двух огромных ящеров. В любой другой момент Оби-Ван растерялся бы, может, оцепенел бы от страха, но он видит насмерть перепуганного Энакина, видит его руку в пасти одного из этих чудовищ, видит его кровь и слёзы и действует, не думая. Световой меч рассекает воздух, один ящер падает замертво, другой с рёвом боли уносится куда-то в лесную чащу. Его счастье, что Оби-Вану сейчас не до погони. Он выключает меч, опускается перед мальчиком на колени и трясущимися руками поднимает его рукав, чтобы взглянуть на рану. Едва сдерживает вздох облегчения — неглубокая, достаточно просто промыть и перевязать, и всё обойдётся. Энакина сейчас в этом, однако, убеждать бесполезно. Широко распахнутыми глазами он смотрит куда-то словно сквозь Оби-Вана, нервно дёргаясь, и вдруг дико вопит и пытается отшатнуться. — Энакин, — Оби-Ван кладёт руку ему на плечо, но тот её скидывает, явно не отдавая себе отчёт в том, что опасность миновала. — Энакин, прошу тебя, — никакой реакции. В отчаянии Оби-Ван делает то, что отмёл бы как бесполезное в адекватном состоянии. Он посылает мысленный импульс в Силу. Энакин. Это я, Оби-Ван. Всё закончилось. Скайуокер вздрагивает всем телом, но его глаза неожиданно фокусируются на Оби-Ване, и дыхание едва заметно выравнивается. Не смея верить в такой успех, Кеноби поспешно снова концентрируется. Ты в безопасности. Я здесь, с тобой. Приди в себя, юный падаван. Энакин окончательно затихает, внимательно смотрит на него, а потом в Силе чувствуется колыхание — настолько неожиданное, что Оби-Ван теряется. Я знал, что вы придёте за мной, мастер. — Конечно, я пришёл, — бормочет он вслух, и Энакин наконец возвращается в реальность, сразу же всхлипывая. Оби-Ван прижимает его к себе, гладит по волосам, шепчет что-то успокаивающее, а в голове эхом отдаются слова, что он когда-то услышал от Квай-Гона: связь через Силу — дело непростое, даже для мастера и падавана. Требуются либо упорные тренировки, либо крепкая эмоциональная связь, взаимное доверие, привязанность. Наверняка Оби-Ван знает только одно: к тренировкам они ещё даже не приступали. * * * С тринадцатилетнего Энакина градом течёт пот. Его руки до локтя покрыты ссадинами, мелкими порезами и ожогами, но он скорее умрёт, чем пожалуется. Стиснув зубы, он снова взмахивает световым мечом, старается изо всех сил пробить оборону мастера, и Оби-Ван старается как можно незаметнее поддаться, потому что такие усилия достойны награды. Он «отвлекается» на секунду, и Энакин с торжествующим кличем выбивает меч из его рук, сияя улыбкой. — Молодец, — Оби-Ван не может сдержаться и улыбается в ответ. Медленно, но верно у них получается выстроить и обучение, и дружеские, тёплые отношения друг с другом, хоть это и нелегко. Оби-Ван не чувствует в себе достаточно опыта, но он должен справляться. Ради Энакина. — Что ж, тренировка окончена, — кивает он своему падавану и тот, тяжело дыша, выключает меч. — Неплохо размялись, — с напускной небрежностью отвечает он, но глаза так и сияют воодушевлением. — Я могу идти? Обещал друзьям, что мы встретимся в пять. — А меня об этом спросить не подумал? — чуть хмурится Оби-Ван, но, видя, как Энакин начинает закатывать глаза, быстро добавляет: — Ладно, можешь идти. Только сначала… у меня кое-что для тебя есть. Энакину явно не терпится присоединиться к другим падаванам, но, придав лицу заинтересованное выражение, он послушно идёт за Оби-Ваном из тренировочного зала в комнаты, которые они делят как мастер и падаван. Оби-Ван достаёт припрятанный свёрток и торжественно отдаёт Энакину. Тот озадаченно хмурится и разворачивает. По его лицу проносится недоумение. — Кошелёк? — он проводит пальцами по тиснёной коже и посеребрённой застёжке. — Красивый. — Его подарил мне Квай-Гон, — тихо признаётся Оби-Ван, — на мой пятнадцатый день рождения. Озадаченность на лице Энакина сменяется пониманием и грустью. — Я и забыл, что сегодня за день… Простите, мастер. Оби-Ван на секунду прикрывает глаза, отдаваясь воспоминаниям о событиях, что произошли ровно четыре года назад: Дарт Мол, лазерная стена, отгородившая его от учителя, отчаяние от невозможности помочь ему, тело, пронзённое мечом ситха. Он содрогается и возвращается в реальность. Кажется ли, или Энакин глядит с сочувствием? — Спасибо, Оби-Ван, — он крепче сжимает кошелёк в руках. — Не стоило ради меня расставаться с такой дорогой вам вещью… Оби-Ван стремительно, в два шага сокращает расстояние между ними и кладёт палец Энакину на губы: — Нет, даже не думай. Квай-Гон мёртв, и, видит Сила, я до сих пор скорблю по нему, но ты, мой юный падаван, стал смыслом моего существования. Не отказывайся от дара, но прими его с уважением. — И благодарностью, — добавляет Энакин и вдруг обнимает его. Оби-Ван с некоторой растерянностью прижимает его к себе. Джедаи не должны так открыто выражать привязанность, но ему не хватает духу оттолкнуть падавана. — Тебя, должно быть, заждались друзья, — сдержанно говорит он, и Энакин неохотно отстраняется. — Пожалуй, — он неуверенно делает несколько шагов к двери и вдруг оборачивается. — Мастер? — Да? — Я… Я передумал. Могу я остаться, чтобы мы провели остаток дня вместе? Отдали дань памяти Квай-Гону? Конечно, Оби-Ван не может отказать, даже если бы хотел. * * * — Терпение, Энакин. Медитация требует сосредоточенности… — …И умиротворения. Как я слышу в сотый раз! — его голос срывается на крик, и Энакин вскакивает на ноги, обиженно глядя на учителя. — Сядь и успокойся, — строго обрывает его Оби-Ван. — Тебе уже пятнадцать. Это многовато для детских истерик, тебе не кажется? — Но мастер! — глаза падавана сверкают. — Я не могу! Я не понимаю! Не понимаю, как и зачем медитировать! Оби-Ван делает медленный вдох и выдох, напоминая себе о выдержке. — Как я говорю в сотый раз, — он пристально смотрит на Энакина, и тому явно неуютно под этим взглядом, — медитация — источник наших способностей. Откройся Силе, и ты сможешь использовать её во благо. — Вы как будто по книжке читаете, — язвительно говорит Энакин, но всё же садится обратно на коврик. — Вам легко… Почему-то всем это даётся легко. — Вовсе нет, — примирительно говорит Оби-Ван, — поначалу медитация вызывает трудности у многих падаванов. — Вот именно, поначалу! А сколько лет бьюсь с ней я? — Вспомни, — Кеноби уже с трудом остаётся спокойным, — когда-то ты ронял световой меч каждые две минуты и не мог сдвинуть с места камень. Сейчас ты один из лучших бойцов, а в использовании Силы тебе нет равных среди твоих ровесников. Может, ты просто недостаточно стараешься? — Может, я просто не понимаю, что делать? — огрызается Энакин, и его плечи тут же поникают, прежде чем Оби-Ван успевает его отчитать. — Ладно, извините. Так себе из меня джедай. — Не говори так, — качает он головой. — Но это правда. Оби-Ван вздыхает и поднимается. Энакин слегка испуганно глядит на него, и Кеноби тихо смеётся. — Я не съем тебя, падаван. Он садится, скрестив ноги, за спиной Энакина и вспоминает, как учил его Квай-Гон. Правда, он сам тогда был года на три моложе, чем Скайуокер сейчас, но с неспособностью Энакина к медитации надо как-то бороться. Он кладёт одну руку на грудь Энакина так, чтобы чувствовать его сердцебиение, а второй легко сжимает его плечо. — Прежде всего — дыши глубоко. Расслабься. Энакин безмолвно подчиняется, и Оби-Ван чувствует, как его колотящееся сердце постепенно замедляет свой ритм. — Обрати свои чувства к Силе. Ощущаешь моё присутствие в ней? — Конечно, — голос Энакина звучит слегка оскорблённо, и Оби-Ван может его понять: учитель и ученик всегда чувствуют друг друга особенно сильно. — Хорошо. Сконцентрируйся на моём голосе, — продолжает он мысленно. — Отпусти всё, что тебя тревожит. Погрузись в Силу, растворись в ней полностью. Можешь держаться за меня, если так проще, но ты должен научиться делать это сам. Ментальная проекция Энакина в Силе светится всё ярче и ярче, он постепенно перестаёт цепляться мыслью за Оби-Вана, и тот уже не уверен, нужно ли подсказывать что-то ещё. — Почувствуй Силу, — всё же посылает он, — позволь ей напитать тебя энергией. Свечение становится слепящим, тело Энакина резко дёргается в его руках, и в следующую секунду они оба возвращаются в реальность. Энакин хватает ртом воздух, его сердце снова часто и сильно стучит о рёбра, но струящиеся из него потоки Силы буквально можно ощутить. — Это… Это было… — Сложно? — лукаво спрашивает Оби-Ван. — Потрясающе, — выдыхает Энакин. — Невероятно. Сильно. — Всё ещё думаешь, что тебе не нужна медитация? — Не уверен, — пытается отделаться от него Энакин, но, заметив укоризненный взгляд, опускает голову: — Ладно. Я был неправ. Оби-Ван поднимает голову к потолку: — Все слышали? Он признал это. Энакин пытается казаться обиженным, но получается у него плохо. * * * Вечером того же дня Оби-Ван нигде не может найти Энакина. Только обратившись к Силе, он засекает его присутствие на самой высокой башне храма джедаев. — Любуешься закатом, падаван? — слегка запыхавшись от длинного подъёма, Кеноби опирается на перила, встав рядом с Энакином, смотрящим куда-то вдаль. — Можно и так сказать, — Скайуокер не оборачивается к нему, но Оби-Ван чувствует лёгкий импульс в Силе, едва заметную реакцию Энакина на его появление. Не получив более подробного ответа, джедай сам обращает лицо к горизонту. Небеса окрашены нежно-красным, пронизаны неровными белыми линиями перистых облаков и, кажется, темнеют с каждой секундой. Садящееся солнце слепит глаза, но Энакину это как будто вовсе не мешает. — Действительно завораживающий вид, — мысленно посылает Оби-Ван. Энакин наконец оборачивается к нему, и в его глазах Кеноби видит какое-то странное выражение, нечитаемое, но до боли знакомое. В растерянности он тянется к Энакину через Силу, пытается нащупать, поймать эту непонятную эмоцию, но дёргается от неожиданности — его падаван моментально захлопывает ментальные щиты. Видимо, на его лице отражается шок, потому что Энакин тут же выглядит виноватым: — Извините, учитель. Я не хотел… Делать это так резко. — Ничего страшного, — Оби-Ван кладёт руку ему на плечо, и Энакин почему-то напрягается. — Не хочешь поведать мне, что тебя тревожит? — Нет, — чуть слышно отвечает Энакин и поспешно добавляет: — Простите. Прежде чем ошеломлённый Оби-Ван успевает сказать хоть слово, его падаван стремительно уходит с балкона. * * * Через полтора года, защищая мирных жителей планеты Алдераан, Оби-Ван получает серьёзную рану. Он падает, как подкошенный, и почти сразу теряет сознание, успев увидеть только панику и гнев на лице Энакина. Следующее, что он знает, — он лежит в госпитале на Корусанте, у него нещадно болит рука и правый бок, а рядом с постелью сидит измотанный Энакин. — Сколько? — он вытягивает руку по направлению к своему падавану и тут же морщится от боли. — Двадцать часов, — шёпотом отвечает Энакин, переплетая их пальцы. — Целители боялись… Его голос прерывается, он отводит руку и поспешно отворачивается, закрывая лицо. Оби-Ван давит стон, чуть приподнимаясь в постели, и берёт трясущиеся руки Скайуокера в свои. По лицу Энакина текут слёзы и он мучительно краснеет. — Я… Я знаю, что джедаи должны сдерживать эмоции, — как можно твёрже говорит он и сжимает губы до побеления. — Но, учитель, вы могли… Его пробивает неконтролируемая дрожь, и Оби-Ван, забыв о боли, притягивает Энакина ближе, позволяя положить голову себе на плечо, и медленно гладит по спине, пока того сотрясают рыдания. — Всё хорошо, Энакин, — шепчет он ему на ухо. — Неужели я бы оставил своего падавана на попечение другому магистру? И не мечтай отделаться от меня так легко. Тот бормочет что-то похожее на «ни за что» и постепенно начинает успокаиваться. Наконец он поднимает голову, и на его лице написана отчаянная решимость. — Мастер, — торжественно произносит он, — Оби-Ван, я люблю вас. — Я тоже тебя люблю, мой юный падаван, — улыбается Кеноби и проводит рукой по его волосам, но Энакин трясёт головой. — Нет, вы не понимаете. Я действительно люблю вас. Не как учителя. Не только. Теперь, с огромным опозданием, до Оби-Вана доходит значение того странного выражения в глазах Энакина, которое он не раз замечал за последние полтора года, но никак не мог истолковать. Он вспоминает, где видел это выражение. Он видел его в зеркале. Когда он сам был падаваном, их ментальной связи с Квай-Гоном завидовали все. Он и его мастер понимали друг друга на интуитивном уровне. Оби-Ван боготворил Квай-Гона, считал — впрочем, считает до сих пор — совершенством, образцом джедайской мудрости. Итогом этого отношения стала безумная влюблённость падавана в своего наставника, о которой любят говорить, что она естественна, часта и безнадёжна. Он никогда не говорил и не посмел бы сказать Квай-Гону; не признался до конца в этом даже себе, даже после смерти мастера. Но Энакин другой. Непосредственный, плохо сдерживающий себя, искренний в порывах. Он смотрит на Оби-Вана с отчаянной надеждой в глазах, и заготовленные на такой случай слова, если они и были, моментально вылетают из головы. — Энакин, — растерянно произносит Оби-Ван и запинается, — ты… ты всего лишь подросток. Ты всё утрируешь, ты мог спутать… Видимо, он говорит что-то не то, потому что лицо Скайуокера искажается, и он буквально вылетает из комнаты на балкон. Качая головой, Оби-Ван с большим трудом встаёт, набрасывает плащ и выходит на просторную террасу вслед за падаваном. Энакин стоит с опущенной головой, освещаемый пробивающимися сквозь тучи редкими лучами солнца. Присутствие Оби-Вана он сразу чувствует — вздрагивает и поднимает голову к небу. Кеноби медлит, вдыхая влажный и прохладный — видимо, был дождь — воздух. Поперёк балкона разлилась большая лужа, и отражение Энакина в ней причудливо размывается, изменяется каждую секунду несильными порывами ветра. Оби-Ван подходит к Энакину, и тот отшатывается. — Я прекрасно знаю, что ты чувствуешь, — тихо говорит он, и его падаван тут же вскидывается. — Да неужели? Вы же думаете, что я фантазирую. — Возможно. Но не забывай, что я сам когда-то был падаваном, — он делает паузу, давая Энакину возможность обдумать услышанное. Наконец тот смотрит на него с некоторым шоком. — Вы… Любили Квай-Гона? — Тебя это удивляет? С секунду Энакин размышляет, а потом медленно качает головой. — Вы до сих пор его любите, — мрачно констатирует он. — Не так, как ты думаешь. Я сумел отпустить это чувство. Направил его на исполнение последней воли моего учителя — на твоё обучение. — И отлично справились, — Оби-Ван выразительно смотрит на него, но Энакин не отступает: — Нет, серьёзно. Я не желал бы мастера лучше. — Я люблю тебя как брата, Энакин, — спокойно говорит Оби-Ван. — Всё остальное недопустимо — ты мой падаван. — Но я не буду им вечно, — с жаром говорит Энакин, и его глаза вспыхивают надеждой. — Что будет, когда я пройду испытания и стану рыцарем-джедаем, что тогда? — Тогда, мой юный падаван, я и дам тебе ответ. К своему удивлению, Оби-Ван не надеется, что через несколько лет чувство Энакина угаснет или превратится в простое уважение. На самом деле, понимает он с изумлением, такой поворот событий его бы расстроил. Но он не имеет права говорить об этом, и потому просто приобнимает Энакина за плечи. Тот грустен, но позволяет себя утешить. * * * Неловкость между ними повисает на год с небольшим, а потом случается Падме, случается война, случается множество неприятностей, и они забывают об этом моменте, забывают о повисшем в воздухе напряжении. По крайней мере, забывает Оби-Ван. С каждым днём ему всё больше кажется, что между его учеником и сенатором Амидалой что-то происходит. Сначала ему смешно, потом умилительно, затем тревожно. С отчётливой ясностью он понимает, что не хочет терять Энакина, к которому привязался всей душой, не хочет упускать тот шанс, который у них будет после официального посвящения Скайуокера в джедаи. Когда наступает день финальных испытаний для Энакина, Оби-Ван предчувствует нехорошее. Он, конечно, от чистого сердца поздравляет Энакина, закончившего обучение, они обмениваются формальным рукопожатием и даже прилюдно обнимаются, но он знает: что-то не так. Вечером он отклоняет приглашение других джедаев сходить в город «развеяться» и остаётся в своих комнатах, уверенный, что Энакин придёт. Он и приходит — уже после полуночи, явно в немного нетрезвом виде, но с нечитаемым выражением лица. — Вы сказали, что дадите свой ответ, — без предисловий обращается он к Кеноби. Оби-Ван не готов к этому. Совершенно. Пытаясь выиграть время, он спрашивает: — Ты всё ещё хочешь этого, Энакин? Мне казалось, я заметил что-то между тобой и Падме. На лице его бывшего падавана отражается испуг, но он быстро овладевает собой. — Я пришёл поговорить с вами… с тобой не о сенаторе Амидала, а о нас. Оби-Ван разводит руками. — Я скажу честно: у меня нет для тебя ответа, Энакин. Ни положительного, ни отрицательного. Мне слишком тяжело смотреть на ситуацию… — Твои формальные формулировки, — вдруг с чувством говорит Энакин, — видит Сила, как я от них устал! В три широких шага он сокращает расстояние между собой и Оби-Ваном и, прежде чем Кеноби успевает что-то понять или сказать, целует его, жадно, ненасытно, словно удовлетворяя давно копившийся голод. Его руки обнимают Оби-Вана за талию, и тот невольно прогибается навстречу, его тело само отвечает, поддаваясь ласкам, губы раскрываются, и он в шаге от того, чтобы поцеловать в ответ. — Мастер, — выдыхает Энакин ему в губы, и от этого слова по спине Оби-Вана проходит дрожь. Он мастер, а это его падаван, хоть и бывший. Он не может, они не должны, как бы ни хотелось. Энакин тут же улавливает перемену в нём и резко отшатывается. Оби-Ван не может отвести от него взгляд — тот раскрасневшийся, с чуть опухшими губами, растрёпанными волосами, — и жёстко ругает себя за то, что любуется. — Значит, вы по-прежнему говорите «нет», мастер, — ровным голосом констатирует Энакин. Оби-Вану было бы проще, если бы он впал в ярость или в слёзы, а не говорил этим жутко чужим холодным тоном. — Энакин, — примирительно говорит он, — пойми, это сложно… — Я понимаю одно, — обрывает его Скайуокер. — Ты возмещал свои недостатки как учителя… контролем. Действительно, почему бы и нет? Оби-Ван молча смотрит на него, пытаясь понять, о чём он говорит. Энакин нетерпеливо закатывает глаза. — Брось притворяться! Ты попал в мастера из падаванов, не получив ни момента передышки, не имея никакого опыта, не зная, как со мной управляться. Ты манипулировал мной! — он срывается на крик, обвиняюще наставляет палец на Оби-Вана. — Прикрылся тем, что ты, видите ли, мой мастер и не можешь ответить на чувства, которые вызвал! Дал мне ложную надежду! — Энакин, — Кеноби становится немного страшно: он не знает, как доказать, что всё было не так, как убедить бывшего падавана в том, что он любил и всегда будет любить его… — Нет! — отсекает Скайуокер. — Просто… нет. Он разворачивается на каблуках и уходит, и Оби-Вану остаётся только смотреть ему вслед с ужасным ощущением, что произошедшего не исправить. * * * Рыжее пламя, кровавое небо, алая, обжигающая одним своим видом лава. Глаза, которые он видел много лет назад на лице покинутого ребёнка, светятся оранжевым огнём, словно прорывается наружу сдерживаемая ненависть. Из них двоих именно Оби-Ван чудом остаётся невредим, но изнутри его мучает едкая боль, вина, горечь предательства. — Ты должен был восстановить равновесие Силы, а не ввергнуть её во мрак! — выкрикивает он, и его голос почти тонет в этой планете, губительной для всего живого. Энакин — его Энакин — лежит ничком, лишённый всех конечностей, и языки лавы вот-вот начнут лизать его тело. — Ненавижу! — почти рычит он, когда его одежда занимается пламенем. Оби-Вана разрывает на части: он хочет спасти любимого человека, а лорда-ситха, беспощадного детоубийцу, столкнуть в огонь, но они слились в Энакине Скайуокере, и это его вина. Из его горла вырывается сдавленное рыдание, и он уже не может сдерживать слёз. — Ты был мне братом! — кричит он и после почти незаметной паузы выплёскивает правду, которая несколько лет могла всё изменить: — Я любил тебя! Он хочет упасть на колени и извиниться, поклясться, что любил Энакина всегда, только бы это помогло вернуться в прошлое, где он бы ответил на поцелуй и даже близко не подпустил бы к Энакину мысли о тёмной стороне. Но то, что осталось от Энакина — если ещё что-то осталось — сгорает здесь, на его глазах в пламени Мустафара, и Кеноби уходит, содрогаясь, потому что не может этого видеть. После того, как на душу Оби-Вана ложится последний скорбный камень — смерть Падме, он посылает в Силу мысленное обещание. Я потерял двух людей, которых любил всем сердцем, и это моя вина. Отныне смысл моей жизни — защищать их наследие. Люк Скайуокер не повторит судьбу ни одного из них. Я не допущу, чтобы он пал невинной жертвой или стал средоточием ненависти и мрака. Глубоко вздохнув, он выходит из транса, но невольно в голове каким-то эхом доносится: Энакин отныне для меня мёртв. Но это не значит, что я когда-нибудь перестану жалеть о том, что не открыл ему свою любовь.