До смерти

Абонент временно недоступен, попробуйте перезвонить позднее… Абонент – не абонент. Второй день то скидывает прямиком на голосовую почту, то вот такой полнейший игнор. Тварьсуканахуйненавижу…. Волков, скотина, приучил к себе, так, что ручной стал, как доверчивая домашняя псина, а теперь… С рыжей бестией своей зависаешь? Гад, какая же ты сволочь, Волков. Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети… Трубкой с размаха – в бетонную стену. Выдерживает, что странно. Только экран – в крошево. Мелкая паутинка трещинок – копия той, которой ребра покрылись. Кажется, вдохни поглубже, и рассыплются в пыль пригоршней праха. Держись, Сокол, ты только держись. 〜〜〜 ̲Д̲в̲а̲ ̲м̲е̲с̲я̲ц̲а̲ ̲н̲а̲з̲а̲д̲.̲ ̲С̲о̲к̲о̲л̲о̲в̲ Воздух еще не прогрелся после ночного дождя. Серега бежит по дорожке, змейкой петляющей между кудрявыми мокрыми кустами, разлапистыми елками, заспанными березами. Сердце в груди бьется размеренно, отсчитывая ритм – в такт долбящим в уши Depeche Mode. Дыхание не сбивается, а футболка не пропитывается потом, не липнет к спине. Бежит на автопилоте, даже глаза не открывает. Бегал этой тропинкой сотни, тысячи раз. Выучил каждый изгиб, каждый камешек, кустик. Так, что можно спать на бегу, досматривая прерванные размытые сны, что весь последний год больше напоминают галлюциногенную фантазию Пикассо или Дали. Переутомление, может? Или нереализованные фантазии? Дедушке Фрейду было бы где развернуться. Словами не описать, как остопиздел и парк этот, и дорожка, и ветки, норовящие ухватить за штаны, отодрать кусок от футболки. Но до вступительных в академию – всего ничего, а тело надо держать в форме, чтоб не подвело в решающий момент. Егорыч так часто промывал мозги на эту тему, что Серега принял, скажем так, на заметку. Но как же все это заебало. Пока другие носятся по клубам, с пляжей не вылезают, он нарезает тут круги, как чмо последнее. Кот успел Машку завалить, Вовка любовь с Маринкой крутит, Диман… Диман меняет их, как жвачку – каждый день новая телочка. И только Соколов, мля, тренируется. День за днем, неделю за неделей, слившихся в какой-то один тускло-серый непроходящий пиздец. Не то, чтобы он завидовал, да и девчонки как-то никогда не интересовали, но все же… Как-то стремно оставаться на обочине жизни, пока друзья отрываются по полной, и телефон уже не оживает привычным: «Сокол, ты, блять, заебал. Куда запропал?». А он даже вкус пива забыл. И курить с каждым днем хочется все сильнее. Так, что в горле привкус смолы как осел, так и не смывается ни в какую. Резкий поворот, лицом – в россыпь нависших прямо над тропинкой кустов – гроза ветки ночью пообломала или обормоты местные развлекались. Футболка сразу – навылет, с отросших волос ледяная влага стекает за шиворот и как-то странно бодрит. Так, что удается проснуться. Хотя первые несколько мгновений кажется – все еще досматривает сон. Неожиданно осмысленный, яркий, … забавный. Потому что через образовавшийся в сплошной стене зарослей просвет виднеется круглая поляна, усыпанная цветами всех оттенков синего – от индиго до насыщенной небесной лазури. Тут же один бутон взмывает в воздух, расправив лепестки, за ним второй, третий… Серега даже дышать забывает, но тут до него доходит – бабочки. Полная поляна бабочек, как в мультике или сказке для малышни. А потом он видит мальчишку, что целится в это скопление камерой, будто ружьем. Снимает кадр за кадром, даже язык от усердия высунул и зачем-то непрерывно облизывается. Тоненький, как девчонка, лохматый, гибкий. Серега видит, как объектив медленно плывет в его сторону. Замирает. Кажется, пацан даже вздрагивает от изумления. И, несмотря на хлещущее в глаза солнце, видно, как по бледной коже расползается румянец – как выплеснувшееся из бокала вино по праздничной скатерти. Пауза секунды в две или четыре. Щелчок, вспышка, щелчок… Наверное, вот так и бывает, когда ум заходит за разум, потому что вместо того, чтобы развернуться и продолжить пробежку Соколов прет вперед, не обращая внимания на дождевую влагу и росу, пропитывающие уже штаны и кроссовки. Прет прямо на замершего пацана, что уже не снимает, а сжимает свой аппарат побелевшими пальцами как импровизированную дубинку. Будто отбиваться собрался. Забавный. — И кто ты такой? Что делаешь здесь? Кажется, голосовые связки отвыкли от разговоров, потому что получается неожиданно хрипло, угрожающе даже. И у мальчишки лицо сразу такое, будто его мордашкой в ведро с краской макнули. — Б-бабочек фотографирую. Мыши и те, наверное, громче пищат. Открывает и закрывает рот смешно и беззвучно. Того и гляди рванет наутек. Нет, так не пойдет. Не сейчас. Пока еще нет. 〜〜〜 ̲Д̲в̲а̲ ̲м̲е̲с̲я̲ц̲а̲ ̲н̲а̲з̲а̲д̲.̲ ̲В̲о̲л̲к̲о̲в̲ ̲ — Чего не спится, несчастье? Мало того, что каникулы, так и суббота же. Куда в такую рань? Девчонка ворчит недовольно, натягивая одеяло на спутанные рыжие кудри, прячет заспанное лицо от бьющих через окно солнечных лучей – ярких, как праздничная иллюминация. Она сама словно праздник – зацелованная солнцем с этими огненными волосами и рассыпанными по лицу и плечам веснушками. — Бабочки, Анька. Ты бы видела – огромные нереально и такие пестрые, глазам больно. Прилетают утрами, будто на солнышке греются на той полянке. Пошли, а? Они там как в мультиках. Или в той серии Хоббита, помнишь? Почти умоляет, приплясывая от нетерпения. Уже нацепил и свой подранный рюкзак, и шапку эту нелепую, обвешался камерами, объективами, еще какими-то приблудами. Фотохудожник блин… Уже мчится мысленно по тому парку, чувствуя, наверное, еще не обсохшую росу на пальцах, губах. — Волков, исчезни, - стонет откуда-то из-под подушек, одна из которых вслепую летит через комнату, плюхается прямо у ног. — Ну, и дрыхни тут. Так всю жизнь проспишь. Не проси потом снимки посмотреть, - бросает мстительно, закрывая за собой дверь и зная, что будет достаточно одного умоляющего: «Ну, Оле-е-ежик», как он сдастся. Никогда не умел обижаться или злиться. Не на Аньку. … Волков снимает, наверное, минут сорок, как чувствует этот жар непонятный и озноб одновременно, а еще пристальный взгляд. Не агрессивный, вроде, скучающе-изучающий, чуть насмешливый, может. Осторожно ведет камерой в сторону, вглядываясь в лохматые кусты. Он нет, не забывает дышать, и воздух не обжигает, и бабочки не порхают в животе (их, блин, и так тут – не сосчитать, еще не хватало, чтоб в нутро пробрались, хоть и фантомно). Просто эти глаза – он смотрит и будто проваливается, втягивается внутрь. Зеленые, сочные с темными крапинками, как вкрапления древесной коры. Был бы девчонкой, решил бы – фея. И как-то без перехода думает: «Спасибо, духи леса, или кто там вы есть, спасибо, что не девчонка». Жесть. Даже смеяться не получается над собственной тупостью, потому что как заморозило. Только и хватает сил (или это, скорее, инстинкт) – навести фокус, кнопку нащупать. Снимок, еще один, смена крупности плана. Вот так, чтобы каждая темная ресничка – одна к одной. И капельки росы в волосах, и родинка на щеке. И губы немного припухшие, как зацелованные. Мягкие, наверное, вкусные… Как будто нарисовали. Тяжелые гроздья утренней росы осыпаются с веток, срываются на светлые пряди, попадают за шиворот, по лицу стекают, блестят на губах. Олег опускает фотоаппарат, понимая, что незнакомец – не фей, не галлюцинация, не мираж даже, - лезет через кусты, плотно сжав губы. Бить что ли будет? — Ты что здесь делаешь? Кто такой? – внезапный недружелюбный вопрос ужасом сдавливает затылок. В горле так пересохло, что ни звука не протолкнуть. Блять, вот же блять, чуть не ляпнул сдуру: «любуюсь». Хорошо бы если б только зубы пересчитал, а если по камере да ногой? Что уж ногой, он и руками вполне, вон как мускулы перекатываются… Олежк, несчастный, придурок же полный, господи-боже. Рот воздухом хватает зачем-то, а потом все же умудряется прошептать сипло жалкое: — Б-бабочек фотографирую. И сам не чувствует, понимает – даже кончики ушей покраснели, пылают. — Видишь у меня крылья? – стебется, однозначно, в голос не ржет, но глаза смеются так громко, что у Олега в горле щекочет. — Н-ну, я пойду. — Стой, чудо. Как тебя звать то? — Ол-легом, - и, набравшись смелости, зажмурившись даже: - а ты? — Сережа. Бегаю тут утрами, вступительные скоро, готовлюсь вот. А ты профессиональный фотограф что ли? — Нет, что ты, я только учусь. Но вот выставка скоро, конкурс городской, может, попробую… Запинается опять с полуслова, краснеть собирается. Но холодные пальцы неожиданно сжимают его руку. Олег пялится так изумленно, будто и правда фею живую увидел. Или говорящего зеленого человечка. — Покажешь, что получилось? – улыбка у Сережи мягкая, как домашний плед, обволакивающая. Олег даже про смущение свое забывает и про спонтанное заикание. — Нет-нет, что ты, прости не могу, - отскакивает ловко и для верности камеру за спину прячет. Оправдывается в ответ на вскинутые брови: - Мне не жалко, но вдруг там косячные кадры? Отобрать бы сначала. А то плохая примета, знаешь, как неоконченную картину показывать. Я потом обязательно… Смущается и тараторит так мило, но враз замолкает, как обрубили. Потому что, о каком «потом» может быть речь, если… Серега забывает и про ноющие мышцы, и про желание упасть и проспать пару столетий, и про досаду на тренера, на себя. Понимает вдруг, что улыбается, как больной. Но если так, совсем не хочется выздоравливать. — Я тут каждое утро бегаю, - перебивает мальчишку, пока совсем не стушевался. И чего такой неуверенный? И россыпью мурашек от запястий куда-то на ребра от радостной улыбки в ответ: — А я завтра еще снимать приду. 〜〜〜 ̲С̲о̲к̲о̲л̲о̲в Это становится традицией. До того ненавязчиво и правильно, что Соколов даже не пытается задуматься: а какого, собственно, хера, вообще происходит? Вскакивает на самом рассвете, натягивает быстро штаны и футболку, в парк – почти что вприпрыжку. Как в детстве – в первое утро нового года за подарками под елку. Пару кругов по парку для разминки, потом зависнуть, будто в засаде, разглядывая смешное и такое живое чудо. Как ползает по полянке. Бабочек каких-то вылавливает, бормочет что-то неслышно, хмурится временами или задумывается, и тогда меж бровей залегает складочка-галочка. Как у человечка мультяшного. Серега выходит из засады, и Олежка преображается. Первые дни улыбался еще робко, стеснительно как-то, через неделю привык, наверное. На шею не бросался, но все больше напоминал щенка, хвостом разве что не вилял за неимением такового. А время не шло даже – вскачь неслось, вприпрыжку бежало, спотыкаясь, летело кувырком. Серега не заметил, когда сдал вступительные без малейшего напряга. Пробежки не заканчивал, потому что самый пиздец еще впереди – на учебе. Так объяснял и себе, и радостно лыбящемуся Олежке. Как-то притащил термос с кофе и каких-то бутеров. Сидели на траве, подогнув ноги, жевали, пили по очереди (чашки прихватить не догадался). Болтали о какой-то ерунде – жуках каких-то, стрекозах, как вкусно пахнет мятая трава и как быстро может кончиться лето. Волков снимал время от времени, лениво водя объективом в разные стороны. А потом потянулся и стряхнул крошки с губ. Как-то само вышло. Запнулся на полуслове, покраснел. Но глаз не отвел. А Сережу будто разрядом прошило – от макушки до копчика, и пальцы на ногах поджались – судорогой свело. — И-извини, я машинально как-то. Серега давно уже понял – мальчишка заикается, когда дико смущен. Без слов подтаскивает к себе и губами в губы, пьет вместо кофе, гладит вдоль линии скул, зарывается ладонью в волосы на затылке, пропускает прядки сквозь пальцы, чуть оттягивает. Волков затихает, сжимается даже как-то мышонком напуганным. А потом всхлипывает и подается вперед, почти заваливая в прогретую солнцем траву. Целует, перехватывая инициативу. До звездочек перед глазами. И бабочки, бабочки в животе. 〜〜〜 Как будто рубеж перешагивают, минуют негласное табу, ломают выставленный общими усилиями прозрачный барьер. Рука в руке, и пальцы сплетаются, легонько вести по запястью пальцем, цепляя тонкую незримую нить, что протянулась от ладони к ладони. Босиком по траве вприпрыжку – догонять друг друга, хохотать до упаду, дурачиться, сбивать подсечками, падая сверху. Стискивая пальцы, наваливаясь сверху так, что пряжка ремня вжимается в живот. Не только пряжка. И шепотом, задыхаясь: — Это какое-то безумие, Олежка. Ты как будто всегда у меня был. — Я всегда буду. … Если захочешь. — Хочу, так хочу. Ладонями – под футболку, губами вдоль шеи, прикусывая, зализывая языком. Собирая вкус тмина, соли, терпкого солнца. Пальцами вдоль позвоночника, и выгибающееся тело близко, так близко. И зрачки расширяются так, что радужку совсем не видно. Сжать ягодицы через плотные джинсы, вдавить в себя до упора, вскидывая бедра. Перевернуть, опуская на землю. — Хочу, так хочу, - обдолбанный, вообще никакой, пьяный только им – щуплым мальчишкой, его запахом, вкусом. – Волков. Волчонок. — Сережа, Сереж, стой, подожди. Увидят же. Не надо, Сереж. Яблоками пахнет – зелеными, сочными такими – когда кусаешь, и сок бежит по губам… — Пошли отсюда. Его срывает, уносит, еще одно лишь движение, не сможет, стянет одежду прямо здесь, и плевать, что люди ходят, что кто-то заметит. Соколова тащит, ведет, почти невменяем. Как будто толком дышать никогда не умел, а тут дорвался - вдохнул полной грудью и умер почти. — Куда? – лупает глазами, а сердце колотится в груди так, что за пару кварталов слышно, наверное. — Просто пошли, у меня крышу рвет от тебя. Не сдержусь. ̲В̲о̲л̲к̲о̲в Дома странно и будто не то. Будто дом – и не дом уже, а как вокзал, перевалочная база, место, где ждешь свой рейс или поезд. До новой встречи. Анька дуется почему-то, губы поджимает, психует. Олег прячет засосы под шарфом, но она лишь глаза сужает и шипит рассерженной кошкой. То запирается в комнате и музыку на полную врубает, то ходит следом ласковой кошкой, едва не мурлычет, с расспросами пристает. — Все еще бабочки? — Ты же знаешь, Анют, там красиво. — Фотки покажи? — Перебьешься, надо было идти, когда звал. Все, я погнал, а то свет уйдет. Просто сбежать от этой странной неловкости, и чувство, будто дома кто-то тихо скончался, а его тянет исчезнуть, развлекаться. Жить. «А то свет уйдет» «Свет» не уйдет, будет ждать до последнего, но Аньке не скажешь. Анька подозрительная и ревнивая. Поговорить бы, объяснить, да смелости не хватает. Да и как? Ань, я влюбился. У меня парень, Анька, пойми. На эльфа похож из «Властелина колец». Пиздец же начнется, ну. Прибегает, когда Соколов почти что ушел. Запрыгивает со спины, повисает на нем обезьяной, трогает губами шею у кромки волос, а потом сдается настойчивым рукам, позволяет прижать себя к дереву спиной, задрать кофту. Сережа опускается на колени, целует плоский живот, ныряя языком во впадинку пупка. Влажными линиями по твердому прессу, ниже, вжикает молнией, стягивает джинсы к коленям. — Ты чего? Сережа… Люди, - сипло, испуганно даже, сквозь прорывающийся всхлип. А время исчезает, стирается, стираются грани. — Помолчи, Олежка, просто молчи. Пальцами в волосы. Затыкая рот своим же кулаком, сдерживая всхлипы и крики, и стоны. Бедрами вперед, глубже, в самое горло. Потом оседает по стволу, сдирая спину о шершавую грубую кору. Руки Соколова подхватывают, опускают на траву, поправляют одежду. Ложится рядом и снова целует. Так вкусно. — Сережа. — М? — А ты? — Потом, все потом. Давай полежим. В небе облака плывут белые и забавные, как овечки в той игре на приставке, которую Анька так любит. Анька. Надо сказать, потому что чувства не могут быть постыдной тайной, не вот так, не сейчас, когда сердце заходится, когда можно умереть просто – пока он держит твою руку. Олег как-то моментально мрачнеет. И совсем не удивляется, когда сверху голос - неожиданно резкий, с визгливыми нотками. Так чувствуешь сбой в работе прибора просто на слух: вроде и нормально все, но один тон выбивается, тревожит, нервирует: — А я тебя обыскалась. Вот где целыми днями пропадаешь? Даже дома тебя не увидишь. — Ань… — Кто это? – нарочито-небрежный игнор с едва различимой ноткой брезгливости. Как поднять таракана двумя пальцами, разглядывая на свет. — Друг. А "друг" напрягается тем временем ощутимо. И холодом тянет. Как форточку распахнуть в непроглядную вьюгу. И глаза – как два зеленых кристалла, холодом обжигают. Нет-нет-нет, Сережа, прошу… — Там твой папаша приехал, а ты так «вовремя» мобилу оставил. А ему уже дальше пора. Сечешь? Пошли домой, давай, а то ты ж его знаешь. Нагуляешься еще. Цепкими пальчиками за плечо, в лицо заглядывает, улыбается. И тепло вроде, но как-то… Одно неверное слово – и истерика грохнет. — Сереж, я пойду. Извини. Позвоню… Скомкано, торопливо, как никогда прежде. Футболку мнет в кулаке, отводит глазищи свои виноватые. Краснеет и почти вприпрыжку – за рыжей, как морковка, девчонкой. А та продолжает выговаривать что-то, оборачивается время от времени, кидает быстрые взгляды как стрелы. Как дротики отравленные. Соколов не пытается догнать или понять. Не думает, что это конец. Полный пиздец уж скорее. Но в голове стучит и стучит молоточком, предчувствием, оправданием: «Завтра, все объяснит завтра». 〜〜〜 ̲С̲о̲к̲о̲л̲о̲в Но завтра Олег не приходит – ни утром, к пробежке, ни в их уже обычное время, после занятий. И через два дня. И через три. Исчез, как будто и не было. Приснился, пригрезился в перерывах между экзистенциальными кошмарами. Растворился. Быть может, это просто значит, что кончился сон, и те кошмары вернутся? Кости ломает, внутри все корежит, в грудине печет. Телефон и тот, паскуда, молчит. Соколов решается позвонить через неделю. Речь подготовив, миллион раз вытерев потеющие ладони о джинсы. Хуй там. Тишина. Лишь «абонент не отвечает или временно недоступен». Волков. Зачем же вот так? Ну тебя нахуй. Нахуйнахуйнахуй. Исчезни, сотрись. Прочь из моей головы Это какая-то изощренная форма мазохизма, не иначе. Материт себя, такими словами, каких и не произносил никогда, но садится в троллейбус и прется на другой конец города с двумя пересадками. Провожал как-то (всего только раз) уже по темноте, а потом целовались на детской площадке под зажигающимися проемами окон, пока у одного из них губа не лопнула. Первые жухлые листья срывает слабеньким ветерком, швыряет под ноги, в лицо. Прелые, остро пахнущие осенью, смертью. Серега слоняется в дальней стороне двора, за турниками гнутыми и полотнами сушащегося белья. Не шпионит, уговаривает себя убраться, свалить, не отсвечивать, не позориться. Комкает в руках нераспечатанную пачку сигарет. Сорвать целлофан, выбить щелчком вонючую палочку, наполнить горло и легкие горечью, дымом. Вытравить вкус, что так впитался, что уже стал частью его. У подъезда мелькает знакомая шапка и рюкзак, чуть ссутуленные плечи и рыжая (Анька), виснущая на руке. Девчонка поднимает глаза свои – голубые, как вспышка молнии в небе. Не больше секунды в глаза – как дуэль. Дергает носиком веснушчатым и обхватывает лицо Олежки ладонями, целует. Долго, с упоением. С Сереги будто кожу снимают. Он и видит-то только вихрастый затылок, потому что шапка уже где-то в пыли под ногами. Только затылок, но и этого достаточно, чтобы понять – пацан очень даже не против. Опускает лапку на худое девичье плечо, придерживает. Да пошли вы. Хватит, блять, насмотрелся. Забытая пачка остается где-то там, позади, растоптанная, изодранная в пыль, как… Какая разница. Просто. Просто надо купить сигарет. Легкие жжет. 〜〜〜 ̲В̲о̲л̲к̲о̲в Олег идет (несется уж, если точнее) в парк через две с половиной недели. Трясется, как псина нашкодившая, потеет, обмирает. Он не готовил речей или оправданий, он верит (надеется – пожалуйста, Боже), он все расскажет, и Сережа поймет. Это же его Сережа. Сереженька. … Его ли? Анька проходу не давала все время, телефон («Ой, я случайно. Ну, Олежи-ик, прости») утопила в тазике с бельем. Истерики закатывала над расхлестанной с психа кружкой. Про проблемы в универе втирала и покушающуюся на ее честь шпану. Таскала везде за собой: «Мне защита нужна, Олеж, кто, если не ты?». Плевать, что Олег не то что гопников разогнать, с хамоватым продавцом в супермаркете не совладает. Все эти дни в голове: Сережа, Сережа, Сереженька. Ни позвонить, ни вырваться без скандала. Что он там надумал себе? Желание – головой проломить бетонную стену. Но это потом, все потом. В итоге бросает Аньку на парковке у того самого супермаркета, обвешанную покупками, как елка новогодняя шарами, не слышит – не слушает визгов и выкриков в спину. Хватит, Анька, отстань, я не твой, не подкаблучник. Бежит вперед так, что колет в боку и дыхание сбивается на раз-два. Камера, заброшенная за плечо колотит по спине, как подгоняет. А он так боится, что найдет лишь опавшие листья и пустые бутылки из-под пива, еще какую-нибудь дрянь. Но он там. Серый. Сокол. Сережа. Отжимается на кулаках. Без футболки даже. Спина от пота блестит. Комок застревает где-то в горле. Как же я скучал по тебе, боже. — Привет, - и краснеет, как девчонка, ничего с собой поделать не может. Кончики пальцев немеют, крутит в руках камеру, не решаясь поднять и сфотографировать. Но хочется. Так хочется, почти ломает. Соколов останавливается не сразу, лишь закончив упражнение. Поднимается, отряхивая руки. Хмурый нечитаемый взгляд, равнодушный кивок. Отворачивается, припуская куда-то вглубь парка. Вот же черт. — Язык что ли отнялся, - беспомощно в напряженную спину. Красивую спину. Оглядывается. На поляне бабочек давно нет. А листья какие-то блеклые, серые. Как пеплом присыпанные. Олег знает Серегин маршрут наизусть, выучил. Ждет, считая про себя. Не ошибается, когда через семь с небольшим минут бегун останавливается на тропинке. Дышит рвано, будто от чертей бегал. Упирается руками в колени и смотрит точно насквозь. — Стой, не убегай, ну пожалуйста, Сережа, Сереж, я объясню. Ну, прошу тебя. — Девушку свою объяснишь? А ты нихерово устроился. Кулаки сжимаются. Так и въебал бы, размазал бы просто. Но, блять. Моргает часто-часто. Реветь что ли собрался? А губы искусанные, припухшие. Округляются удивленно. — Девушку? Ты про Аньку что ли? — А у тебя еще есть? – зло, холодно, ментальной пощечиной каждое слово. — Так Анька, это же… Сестренка. Дура сумасшедшая, но родная. Помыкает мной, как рабом, психанула. Я не мог ей сказать, понимаешь, не знает, что я с парнем… с тобой… что г-гей, понимаешь? Еще отцу расскажет. Он у меня… Сереж, я клянусь. — Он у тебя? А у нее нет? — Нет. Сереж, отцы у нас разные, мама одна. Да и видел же ты, мы с ней совсем не похожи. Сереж, ты подумал, я с ней? … Блять, я дебил. Сережка, клянусь… я за эти недели извелся, она как с цепи сорвалась, а я маме обещал, что беречь ее буду, она ж психованная, импульсивная, таблеток в прошлом году наглоталась. Я боялся, мало ли… Тише, тише, шепотом. Руки роняет, даже не пытается утереть соленые капли, что текут по щекам, в рот попадают. — А целоваться с ней перед всеми нормально? По-братски так? Да и похуй уже, Волков. Похуй, пойми. Дай, я пройду? — Целовался? В смысле? Я не… Кажется, холодный липкий туман сквозь уши, глаза, набился в голову и думать мешает, соображать, да и дышать тяжело. Так бывает, когда нырнешь на дно, выдохнешь воздух, а вода сверху давит, расплющить пытается. И не вдохнуть, не вынырнуть. — Ты "не", а она – да, а ты и не сопротивлялся. Хорош пиздеть, Волков. У дома твоего – бабок легион подтвердит, восемь дней назад. Своими глазами видел. Знал бы, что ты такая паскуда двуличная, мимо бы пробежал в тот день. Просто пробежать мимо. Боже, все было так просто. — Но… стой, погоди, Сереж… Анька же это… про ресничку там что-то сказала – под веко загнулась, коньюктивитом пугала. Я с ней никогда. Ну, ты что. Как можно, с сестрой? — Да похуй, Волков. Перегорело. Отталкивает, уходит. Олег даже не замечает, как начинает трясти. — Я же люблю тебя, - в спину с надрывом. – Люблю тебя, слышишь? Небросайнебросайнебросай… — Да поебать. Росчерком молнии, раскалывающей горизонт. Жизнь его, блять, раскалывающей, на долбаные осколки. 〜〜〜 ̲Д̲в̲а̲ ̲м̲е̲с̲я̲ц̲а̲ ̲с̲п̲у̲с̲т̲я На какую-то выставку его затаскивает Димка с очередной пассией – их имена Серега давно даже не пытается запомнить, даже из вежливости. Соколов соглашается зачем-то – то ли чтобы совсем не свихнуться в четырех стенах, то ли чтобы доказать тому же Димке – все со мной нормально, братан. Не мандражируй. Правда, почти сразу жалеет. Как-то здесь пафосно что ли. Много стали и хрома, натянутые улыбки скрипят на зубах, а от сладкого запаха смешавшихся в воздухе духов хочется блевать. Желательно – на парик вон той мерзкой леди с моноклем. Монокль? Это не машина времени была, нет? Правда, шампанское в узких бокалах вполне терпимо, несмотря на щелкающие на языке пузырьки. А еще блядские бабочки – гроздьями из-под потолка. Димка с подружкой как-то технично теряется, и Соколов толкается среди всех этих непонятных людей, подумывает свалить потихоньку. Но тут Димыч обалделый какой-то выныривает из-под локтя незнакомого дядьки, моргает. И смотрит на друга, как на диковинную зверушку. — Сокол, ты должен это увидеть, отвечаю. Ты охуеешь. И тащит за собой. Туда, к картинам. Фотополотнам, как их называет. Тычет пальцем в полуголого смеющегося парня на снимке, облепленного бабочками, потом на Серегу. — Одно лицо, слушай. Так похож. У тебя точно близнеца нет? — Нет, - и змейка холода вдоль позвоночника. И вязкий, тяжелый ртутный ком в груди, что закатился куда-то в дальний уголок, разворачивается. Потому что он помнит этих бабочек, и эту поляну, и лучи солнца наискось меж листвы, и то самое эфемерное счастье, что плещется в глазах пацана на снимке – теперь незнакомца. Это правда было с тобой, Соколов? — Может, двойник? Таких совпадений не бывает. Охренеть. Светка (кто эта Светка, господи?) говорит, что такие кадры получаются только с кем-то особенным. Баба, что она понимает. Это же парень снимал. Говорят, какое-то открытие сезона. Ровесник наш, ты прикинь. Или помладше даже. Я мало что во всей этой лабуде понимаю. Сокол, ты про брата уверен? — Это не брат. Соколов оборачивается медленно. Так кружится голова. — Здравствуй, Сереж. — Олег. Ненавижу. Ненавижу так, что тошнит вдруг и щиплет глаза. Сука, Волков, паскуда. И Димка. Нахуй поперся с ним. — Вы знакомы что ли? Знакомы? Смех булькающий, истеричный, с надрывом. И бросает зло, наотмашь лупит словами, а хотел бы, чтобы больно, чтоб в кровь, чтобы кости ломались и зубы крошились под пальцами, чтобы ногти оставляли борозды на спине, чтобы губы имя шептали, чтоб задыхался. — У нас отношения вроде как… были. Волков даже сжимается, опасаясь, наверное, срыва. Потому что видит, считывает с радужки – желание убивать голыми руками, сдавливать шею, пока не хрустнет позвоночник. Не может не видеть и другое, - пламя, что жрет изнутри так, что выжигает кислород из легких, что мозги закипают. Да будь что будет. Теперь уже точно. Теперь куда ни поверни – только до смерти. Почти отрывая рукав от рубашки, хватает за руку под взглядом удивленно хлопающего ресницами Димки, тащит куда-то вглубь зала. Швыряет в стену в сумрачном закутке. Олег не вырывается, шепчет лишь тихо-тихо: — Бить будешь? — До крови, до смерти, - соглашается Серега и правда прокусывает губы в кровь, когда целует, когда сплетаются языки. Сунувшийся следом Димка, выдохнув: «охуеть», исчезает за дверью. До смерти. Не могу без тебя, не могу, не хочу. Не буду. И выдохами, всхлипами, смешивающимся дыханием: «Простипростипрости». И в ответ грубо, голодно, навзрыд: «Целуй, замолчи. Просто целуй».