Вопреки

Том скакал вокруг брата всю ночь и пол-утра. Когда вчера он увидел, как ворота приоткрылись, пропуская тонкую фигурку, похожую на тень, в их загон, то чуть не умер от счастья — живой! Его не было часа полтора, и Том себя хоть и накрутил, но пока обошлось без истерики. Когда створка закрылась, а Билл так и остался стоять на месте, прижимая что-то к груди, Том напрягся. Он не подходил (так просил Билл), а Билл стоял, как вкопанный у ворот, полностью дезориентируя своим поведением Тома. Что-то было не так. Том не понимал, что именно. Он вглядывался в полумрак, пытаясь понять, кто за ним следит, но кроме охраны вокруг никого не было. Билл тупо стоял и не шевелился. И тогда Том решился подойти. Сначала он шел медленно, словно внезапно ему захотелось прогуляться, отчаянно не смотря на брата. А когда подошел ближе, то глухо охнул и со всех ног бросился ему на помощь. Лицо Билла было белым, как полотно, абсолютно спокойным, но он смотрел в никуда, а из глаз ручьем лились слезы. Том побледнел и растерялся — последний раз его младший брат плакал лет в пять, когда сбил коленку. Он даже не плакал, когда в Дрездене добрались до разрушенного до фундамента дома тети Габи, в подвале которого они всегда укрывались от бомбежек. Правда, спуститься в подвал у них не хватило духу, но они где-то глубоко в душе все-таки надеялись, что родня выжила в том аду. Зря… Билл не плакал, когда из подвала поднимали обуглившиеся трупы, их было больше, но среди них они так и не захотели узнать ни мать, ни тетю Габи, ни двух своих кузин. Они тогда прижались друг к другу и стояли так несколько минут. А потом пошли прочь — среди этих останков не могло быть ни их мамы, ни тети, ни сестер. Вчера вечером Билл судорожно прижимал к груди две банки тушенки. Том все понял по израненным опухшим губам и синякам на шее. Сначала он хотел взорвать весь этот мир к чертям собачьим. Потом он хотел разораться на все поле, добиться встречи с этим ублюдком и задушить его голыми руками. Потом… Потом Том еще много чего хотел, на все мстительные мысли у него ушло ровно мгновение, потому что в следующее мгновение он уже крепко прижимал брата к себе и бормотал в ухо, что мужчины не плачут, он живой и на том спасибо. Билл мелко дрожал. Том довел его до норы. Заставил выпить воды. Немного смочил тряпочку, которую он оторвал от рубашки, и постарался обтереть тело. Ему казалось, что так он хотя бы для видимости сотрет прикосновения и запах этой американской твари. Билл был похож на большую гибкую куклу. Он, не моргая, смотрел перед собой пустым взглядом, не произнося ни слова. Хорошо, хоть плакать перестал. Том, рискуя спалиться с банкой тушенки, покормил брата у входа, где хоть что-то видно. Сел перед ним на колени и взял озябшие руки в свои: — Я не буду сейчас ничего говорить, ты все знаешь лучше меня. Самое главное, что ты живой. Чтобы там ни произошло, ты жив. Мы уйдем с этого места, куда угодно, подальше от ворот к забору, куда-нибудь совсем вглубь лагеря, и он нас не найдет. Я смогу нас как-нибудь прокормить. А ты теперь к воротам даже близко не подойдешь. Я придумаю, как выбраться, обещаю. Он ничего не ответил. Том аккуратно обнял его и начал гладить. В голове ни одной мысли, только в душе немая боль и отчаянье от осознания того, что он абсолютно бессилен в данной ситуации. Билл спал очень беспокойно. Он вздрагивал, метался, постанывал и иногда вскрикивал. Том обнимал его, успокаивал и баюкал. Билл отлежал ему руку, но Том боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть неглубокий сон близнеца. К тому же ему все время казалось, что за братом сейчас придут. Он прислушивался к малейшим шорохам, замирал от чужой речи и с тревогой смотрел на вход, откуда, как ему казалось, к ним ползли черные тени. Странно, но голову так и не посетили злобные мысли, он не прокручивал способы мести, выбирая самую изощренную. Том просто знал, что отомстит. Еще не понятно как, но обязательно отомстит. Найдет его и отомстит. Пусть даже через года, пусть для этого ему надо будет пересечь океан, но они выберутся и он отомстит. И это был факт, не подлежащий оспариванию. Лишь бы никто другой до него раньше не добрался. Натали мягко опустилась на грудь, чувствуя, как быстро стучит его сердце. Провела носом по коже, втягивая вкусный аромат их страсти. Подалась вперед и легко коснулась губ своими. — Ты богиня, — расслабленно улыбался Майкл, лениво отвечая на поцелуй. — Ты моя самая лучшая женщина. Тень недовольства тут же скользнула по ее лицу. Она надула губки и ехидно сообщила: — Я на тебя обиделась. Майкл вопросительно посмотрел на нее. — Я слышала, как ты вчера играл с этим щенком и не понимаю, почему ты не позвал меня. — Ты о чем? — нахмурился мужчина. — О той немецкой свинье, — зло прищурилась она. — Он вопил на весь дом. — Мой бог, нашла о ком с утра пораньше думать, — его передернуло. — Майк, что происходит? — острый локоток уперся в широкую грудь, а подбородок удобно устроился на изящно изогнутой кисти. — Нет, я понимаю, что подарила тебе его. Но я не думала, что ты не позовешь меня. То есть я вчера полвечера была одна, а ты забавлялся с этой мразью. Это не по-дружески, Майкл. В конце концов, ты забыл, что я первой нашла эту куклу. Он рассмеялся, принялся тискать ее и щекотать. — Натти, моя прекрасная Натти, каждое мгновения я думал о тебе вчера. Вот правда. Ты мне веришь? — он честно посмотрел ей в глаза. Она дернула плечом. — Нет, конечно. Но мне нравится, как ты врешь. Продолжай, пожалуйста. Майкл резким движением перевернул их и начал покрывать ее лицо и шею поцелуями, нежно лаская грудь. — Когда ты его убьешь? — Я еще не наигрался. Он так забавно впадает в оцепенение. Пистолет подносишь к голове, и он уже на все согласен. Хочу узнать, насколько низко его можно опустить. — О, да! Я тут такого повидала. Они за кусок хлеба готовы обмазаться дерьмом из канав и потом слизать его друг с друга. Проверено, — Натали скривилась так, словно съела лайм без сахара. — Кстати, хочешь устроим сегодня праздник? Пусть твоего сучонка трахают его товарищи. Можно сразу несколько, тоже забавно. Ой, — она аж привстала. — Майк, у меня гениальная идея! Может посадим его на цепь? — Зачем? — опешил мужчина. — Пусть дом охраняет, — захихикала Натали. — Можно еще его раздеть. Пусть кто хочет, тот и пользует врага нашей родины. Майкл представил себе мальчишку на цепи у крыльца и громко рассмеялся. — Или отдать солдатам на радость. Можно и в казармы кинуть. У них давно женщин не было. — Очень хорошая идея. — У меня, кстати, трофейная плетка есть. Не хочешь поиграть? Можно будет штуки три-четыре подогнать и вывести их на поле пастись. Опять-таки, давно не стреляли. — Никогда не думал, что у тебя такая богатая фантазия! Она откинулась на подушку и расстроено сдула челку с лица. — Так скучно же. Никакого тебе веселья. Ни танцев, ни кино, ничего. Я тут от скуки не знаю, чем себя занять. Каждый вечер одно и то же. Одни и те же рожи, приказы, распоряжения. Общения мне хочется, а я тут вынуждена руководить сотней остолопов и смотреть на немецких червей. Размаху мне не хватает, понимаешь? — Тебе б армией командовать, — усмехнулся Майкл, нависая над ней и мягко проводя кончиками пальцев по губам. Натали изящно поморщила носик: — О чем ты? — Кокетливо улыбнулась: — Хотя можно… Хорошо, что ты здесь, мне хоть поговорить есть с кем. А то вот даже эти копошащиеся в дерьме свиньи перестали радовать. Мы тут знаешь, что на той неделе сделали? К нам приехали мои друзья из штаба. Ну мы бутылки поставили около заграждения и давай по ним стрелять. Мужики еще выпили хорошо перед этим. Мажут, хохочут, палят с двух рук. Эти за забором врассыпную бросились. Да только куда они от нас убегут? Я бы их всех расстреляла. Вот взяла бы автомат и расстреляла. Как подумаю, сколько они людей угробили, и ковровой бы их с неба закидала. Эээууу… Как Дрезден и Гамбург. Ты-дыщщщ… — Тонкая рука описала в воздухе дугу и легла ему на спину. — Ба-баххх… Эх, только кто ж мне даст? Сам понимаешь, мы люди подневольные. Нам приказали, мы сторожим… Корми их еще. Вообще наглые такие. Вот скажи мне, за что их кормить? За то, что они жгли дома мирных жителей? Или расстреливали детей? Я вот читала в газетах… — Кровожадная ты моя, — Майкл заткнул ее поцелуем. — И болтливая, — выдохнул в рот. День проходил так, как должен был проходить. Сначала короткое совещание. Потом Натали занималась своими делами — скоро должны были привезти новых пленных, ей надо было кого-то отправить по разнарядке в Чехию и Францию, подготовить бумаги, списки, решить вопрос с транспортировкой, а Майкл своими — рылся в бумагах, переписывая в отчет данные о питании, медицинском обслуживании и подгоняя их под спущенный сверху приказ. Потом ему надо будет еще набросать доклад и обосновать урезание нормы питания с медицинской точки зрения. Сопоставить это все с физическими возможностями организма пленных, которых не так давно перевели в разряд обычных пленных, за счет чего с них были сняты все привилегии, положенные военнопленным по Женевской Конвенции. Работа эта была очень ответственная. И ему было хорошо известно, что она уйдет выше, а его, скорее всего, назначат или руководителем группы, или даже консультантом при правительстве, что откроет двери в совершенно другой мир. И Майкл старался, кропотливо изучал данные и правильно их использовал. Только вот мысли сегодня с цифр, результатов и выводов все время соскакивали на мальчишку. Он вчера придушил его ненароком. Слишком сильно сжал тонкую шею. Ничего серьезного, а мальчик отключился. Потом, когда тот очухался, Майкл велел ему взять обещанную тушенку и убираться. Он наблюдал в отражении стекла, как тот медленно, болезненно морщась, собирает по комнате вещи, как, неудобно скривившись, натягивает их и идет к выходу. И все это с совершенно спокойным лицом и абсолютно пустым взглядом. Майклу хотелось эмоций — злости, ненависти, слез, а мальчишка ползал по комнате, словно зомби, который отбился от стада себе подобных. Заметив, что он не взял еду, Майкл разозлился. Ишь какой принципиальный нашелся! Хотелось тряхнуть за шкирку, ударить и объяснить, что тут его характер показывать не надо, а самое главное некому. Он даже подлетел к нему, дернул за воротник… Гаденыш, опустив голову, смотрел перед собой. И никаких эмоций на лице. Майкл приказал капралу взять тушенку и, если эта немецкая шлюха настолько зажралась, что отказывается от еды, скормить ее собакам. Он вспоминал свои ощущения от этого секса, хрупкое тело с выступающими ребрами, затуманенный взгляд и перекошенное лицо, когда он кончал. Майкл улыбнулся — мальчишка так неистово стирал с себя собственную сперму, словно она жгла ему кожу. Бетти… Воспоминания хлынули лавиной. Ей было шестнадцать — нераскрытый бутон, как говорят на Востоке. Высокая, тонкая, с глазами удивительного не то темно-зеленого, не то светло-карего цвета. Или это даже была смесь этих цветов. Может быть даже ее глаза были цвета намокшей корицы. Да, Бэтти была похожа на «Джин Тодди» — немного джина, чтобы согревало в душе и животе, ложка лимонного сока, чтобы было не скучно, чайная ложка сахара для сладких поцелуев и палочка корицы под цвет глаз, которую хотелось посасывать, зажмурившись от удовольствия. Маленькая невинная девочка, в которую он вложил всего себя. Одел, обул, научил держаться в обществе. Он пил ее, смаковал, любовался ею. Она пьянила своим голосом, жестами, поворотами головы и непослушными волнистыми волосами. Майкл познакомил ее с родителями. Думал о ней ежеминутно, баловал, как того и заслуживала его маленькая принцесса Элизабет… — Майк, тебе еще много? — Натали стояла за спиной. Провела ладонями по плечам и груди, поцеловала в затылок. — Там обед уже готов. Ты совсем себя не бережешь. Он недовольно скривился и прищурился. У Натти талант — она всегда не вовремя. Не вовремя появилась в его жизни, не вовремя вскружила голову, не вовремя бросила. Пожалуй, вовремя только вернулась обратно. Ему было слишком одиноко, а Натали хоть и бесила своим присутствием, но не давала ему совсем раскиснуть и спиться. — Скажи, какие планы у тебя на вечер? — она полила блинчики кленовым сиропом. — Ну, мы же утром разговаривали. Если ты хочешь праздника, то надо решить, что будет. У нас среди солдат есть гармонист и прекрасный харпер. О, Майк, если бы ты слышал, как он играет на губной гармошке! Так зажигательно. Это если ты хочешь танцы. Майкл вздохнул и сдвинул брови. — Натти, ну какие танцы? — посмотрел с укором. — С кем ты собралась танцевать? Тут из женщин одна ты. Ты будешь танцевать с солдатами? — Можно кино посмотреть, — жалобно скривила она губы. — У нас есть проектор и несколько пленок. — Неожиданно она загадочно улыбнулась. — А может быть, ты хочешь провести вечер с этим щенком? У меня столько мыслей по поводу него. Он такой невинный, — она медленно облизала губы кончиком языка. Потом опять сделала обиженное лицо: — Так он или я? — Я уже боюсь за мальчишку, — Майкл лучезарно улыбнулся и накрыл ее руку своей. — Моя дорогая, надо быть безумцем, чтобы променять тебя на кого-то еще. Только ты. И это не обсуждается. — Да, надо быть безумцем, — кокетливо повела плечом Натали. Но Майкл заметил совершенно холодный взгляд. Она догадалась? Он слишком хорошо ее знает. — Ты обещала не трогать его, — мягко напомнил он. — Я поиграю с ним и пристрелю. Не порти мне удовольствие. — Я хочу принимать в этом участие, — спокойно и уверенно отозвалась Натали, глядя прямо ему в глаза. — Натти, — потянулся Майкл к ней за поцелуем. — Ты слышал, что я сказала? Я хочу принимать в этом участие. Меня смущают закрытые двери твоей спальни. Не думаю, что ты опустишься до того, чтобы трахнуть щенка. Все-таки, Майкл, это серьезное пятно на твоей репутации. А вот поиграть я бы с ним хотела. Извини, у меня еще дела. Приятного аппетита. — Она учтиво кивнула, встала и стремительно вышла. Мужчина расслабленно откинулся на спинку стула и улыбнулся уголками губ. Ради чего он должен отказывать себе в удовольствии повторить вчерашний вечер? Закурил. Натти — богиня в постели, она лучшая его женщина, даже проститутки не столь искусны, как она, но мальчик своей неопытностью так напоминал Бетти, что Майкл будет глупцом, если не воспользуется этим. Он так по ней скучает. А с ним, если закрыть глаза, можно представить себя с Бетти. Зачем? Майкл и сам не знал, но так хотелось вернуть все назад. Эх, если бы он мог… Ладно, с Натали он потом договорится. Сейчас надо заняться мальчиком. После сытного обеда секс — самое оно. А потом уж можно будет подумать о празднике и дурацких танцах. Дались они ей… Майкл стоял на пригорке и смотрел на лагерь. Огромнейшее поле поделено на квадраты. Так пленными проще управлять и контролировать. В целом, их кормили каждый день. Только мощности кухни позволяли готовить для одного квадрата, максимум двух. В лагере насчитывалось около ста тысяч человек, по пять тысяч в квадрате. С пригорка люди на поле и правда напоминали пересыпанных землей червяков в банке, когда собираешься на рыбалку. Медленные, апатичные, грязные, изможденные с пустыми взглядами. Болотного цвета шинели, перепачканные в грязи. Полуживая червеобразная масса не пойми чего, копошащаяся в грязи. И сейчас ему нужен один червяк. Странно, думал Майкл, раскуривая сигару, когда идешь на рыбалку совершенно не задумываешься о том, что вот эта дюжина смертников нужна лишь для того, чтобы выловить несколько рыбешек, которые потом пойдут на корм коту. Ты без зазрения совести протыкаешь их нежные тела толстым крючком, а потом кидаешь его в воду, в которой он, в принципе, не сможет выжить. Как так получилось, что сегодня человеческая жизнь стоит меньше жизни червяка, предназначенного на корм пескарям из ближайшего пруда? Мальчишка насажен на крючок. Возможно, он еще думает, что может спастись. Нет, черви в воде не выживают. Он спустился к воротам и подозвал к себе солдата. — Мне нужен человек для уборки сортиров. Приведи ко мне… — Майкл замолчал, оглядывая пленных. Среди них его мальчика не было. Он вздохнул, ведь просил же вчера всегда быть у ворот. Даже не просил, приказал. — Я выберу, — произнес раздраженно, доставая пистолет. Видит Бог, он хотел по-хорошему. Он очень не любит убивать людей. Но разве это люди? Если черви не исполняют приказы, то должны быть наказаны. Пока Билл спал, Том оббежал весь квадрат в поисках нового убежища или компании, которая бы захотела приютить их. Он искал место подальше от ворот, но проблема заключалась в том, что по периметру ограждений вырыты отхожие канавы, ну и запах стоит соответствующий. Их место самое лучше — почти в центре поля, отсюда хорошо видно, что происходит у ворот и на небольшой площадке за ними. И при этом оно находилось на достаточном удалении на случай, если американским солдатам придет в голову какая-нибудь дурь — есть время на то, чтобы спастись или тщательно спрятаться. Яков рассказывал, что за несколько дней до их приезда сюда, пьяное офицерье палило по пленным. Многие погибли. Когда он вернулся, Билл полулежал на кочке, служащей им скамейкой, и грелся на солнышке. — Есть хочешь? — сел Том перед ним на колени и провел пальцем по щеке. Он покачал головой. Реагирует. Хорошо. Том боялся, что произошедшее сильно повлияет на брата, он уйдет в себя, перестанет говорить или еще что-нибудь похуже. Искусанные вчера губы сегодня выглядели относительно нормально. Синяки только на шее от засосов… Том пригляделся, отодвинув ворот свитера и рубахи. — Это что? Билл, это что? Он пытался тебя удушить? — Не так чтобы явно… И Том облегченно выдохнул. Говорит. Значит восстановится. — Тварь… — буркнул Том, усаживаясь рядом. Билл подвинулся и положил голову ему на колени. — Он тебя сильно избил? — Он не бил. Я бы даже сказал, что старался. Придушил только в процессе. И он все время что-то бормотал по-английски. Я не понял этого слова. Том вздохнул и погладил его по плечу. — Не переживай и не думай об этом. Я хотел куда-нибудь отсюда переселиться. Но у нас самое лучшее место. Идти ближе к забору, значит нюхать дерьмо. А к воротам я тебя больше не пущу. Это, Билл, вообще не обсуждается теперь. Я прокормлю нас как-нибудь и смогу тебя защитить. Пусть они что хотят, то и делают, но я ему тебя больше не отдам. — Он сказал, чтобы я всегда был около ворот, в любое время. — Пусть сосет член дохлого верблюда, — злобно поморщился Том. — Пусть сначала найдет. Если надо, я замаскирую нашу нору, вообще никто не найдет. — А он не будет искать. Я сам приду. — Я тебе ноги выдерну, понял? — Посмотришь… — Даже смотреть не буду. Он дотронется до тебя, только перешагнув через мой труп. — Если ты станешь трупом, ко мне можешь больше не подходить. Я на тебя обижусь, — совершенно серьезно произнес Билл, прижимая его руку к своей щеке. — Не буду, — так же серьезно ответил Том. Они помолчали несколько секунд, а потом захихикали. День шел своим чередом. Билл почти совсем не разговаривал. Лежал какой-то загруженный и угрюмый. Том видел, что ему больно садиться, ходит он как-то не так, поэтому старался предугадать все его желания, лишь бы брат лишний раз не шевелился. Они грелись на солнце, подставляя чумазые лица под мягкие весенние лучи. Билл держал его за руку, а Том зорко следил за окружающими. Он что-то рассказывал, фантазировал, смеялся, заставляя улыбаться брата. На душе у обоих было муторно и пусто. Билл переживал из-за случившегося, винил себя в произошедшем, активно занимался самобичеванием, от которого его отвлекал Том. Том же готов был есть землю, если бы это помогло им защититься. Он абсолютно беспомощный. Он может кинуться защищать брата и обязательно кинется, только большого смысла в его геройстве не будет. Его просто пристрелят без слов, перешагнут через труп и все равно надругаются над братом. От этого опускались руки. Если бы он только хоть как-то мог защитить его. Он не мог. Никак. И они оба это понимали. Как понимали и то, что за Биллом все равно придут. И он пойдет, а Том будет послушно сидеть у ворот и ждать его возвращения. — Томми, — Билл развернулся на спину и прищурился от бьющих в глаза лучей, — обещай мне одну вещь. Том закрыл ему солнце ладонью и скорчил недовольную рожу. — Мы должны с тобой выбраться. Это наша цель. Главная и единственная. Не важно, каким образом мы ее достигнем, но мы должны выжить. Я вот думаю весь день о вчерашнем. Это прозвучит кошмарно, ты только пойми меня правильно, но если это поможет нам выжить, если цена вопроса — мое тело, то, в целом, не все так плохо. У них никто не выживал до меня. Они устраивают свои адские игрища, а потом расстреливают людей. Я держусь уже третий день. Мы с тобой сыты, относительно других, конечно, немного лучше утеплены, и у нас есть хорошие шансы выжить. Если всё, что ему надо — это мое тело, ну и черт с ним, с телом. Главное, что жизни при нас останутся. Том молчал, глядя перед собой. Билл положил его ладонь себе на лицо, пряча глаза. То, что он только что произнес, втаптывало его в грязь по самые уши. Это не слова мужчины, не решение мужчины, это речи проститутки, которая отдается за стакан спиртного. Только что он признался брату, что готов продавать свое тело за кусок хлеба, прикрывшись великой идеей спасения собственных жизней. — Все это чудесно, — тихо вымолвил Том, и Билл почувствовал, как тяжело даются ему слова. — Ты как представляешь себе остальное? Ты думаешь, я смогу есть то, что ты принесешь, зная, как ты это получил? — Сможешь, Том. И будешь ждать меня, как обычно. И будешь беречь себя для меня. Потому что ты — мой единственный стимул вернуться. Не будет тебя, мне не за чем будет жить. — Мне не нужна твоя жертва. И весь этот пафос тоже не нужен. — Это всего лишь тело, Том. Это мерзко, противно, гадко. Это отвратительно и унизительно. Но это всего лишь тело. Мы пережили войну, бомбежки, голод. Мы спаслись от гестаповцев. Мы выжили в аду. И я не хочу сдохнуть тут, посреди просранного поля, усеянного трупами. Такая смерть недостойна ни тебя, ни меня. У нас с тобой вся жизнь впереди. — Билл, а мне что делать? — буркнул Том. — Просто живи. Для меня, ради меня. Неужели, если бы на моем месте оказался ты, ты бы поступил по другому? — Так же, — дернул Том плечами и откинул голову назад, закрыв глаза. — Я бы поступил так же. — Поэтому, пожалуйста, ради меня не лезь на рожон. Солнце поднялось высоко. Том вытащил их подстилку и подобие одеяла, расстелил все на пригорке, чтобы прогрелось. Немного прибрался в норе и проверил перекрытия — если хотя бы одно из бревнышек сломается или упадет, вся конструкция рухнет на них. Раньше этим занимался Яков. Сейчас приходилось Тому поддерживать в их жилище порядок. Еще было бы здорово сделать какую-нибудь заслонку в виде двери. От входа ночами сильно тянуло холодом, и они мерзли. Только где же тут найдешь лист фанеры? Билл, наблюдающий за хозяйственной суетой брата и его ворчанием по этому поводу, улыбался. Его немного отпустило. И хотя он мог помочь, не смотря на некоторый дискомфорт, но решил, что нет ничего прекраснее, чем смотреть на огонь, воду и убирающегося Тома. Неожиданно мирный гул голосов над полем сменили беспорядочные выстрелы и крики. Близнецы тут же насторожились. Билл, моментом убравшийся с нагретого места, мигом оказался возле Тома. Чтобы он там ни говорил и какую бы миссию на себя не возлагал, страх оказаться еще раз в том жутком доме был сильнее всяких рефлексий. Они выглянули из-за пригорка. От ворот шло несколько солдат и офицер. Солдаты охраняли офицера, выставив вперед автоматы, а офицер отстреливал людей, словно это были вовсе и не люди, а нечто неодушевленное. По какому принципу проходила сортировка на живых и мертвых, никто сказать не мог, но те, кто держался на ногах, разбегались в страшной панике. А кому-то явно не повезло. — Майкл, — простонал Билл, съезжая по насыпи вниз и обхватывая голову руками. — В нору, — скомандовал Том, сдергивая с пригорка одеяло и подстилку и впихивая все это вместе с братом в проем. — Сиди тут. Я не отдам тебя ему. — Том, он всех перестреляет! — проскулил Билл. — Не перестреляет. Патроны пожалеет. Сиди здесь, я сказал. Том деловито носком сапога подпихнул брата поглубже, а сам, низко пригибаясь к земле, побежал ближе к Майклу. План был простой и совершенно не гениальный. Даже, он бы сказал, сильно дурацкий. Если Майкл пойдет в сторону укрытия, Том отвлечет его. Что это даст? Сейчас, когда Билл отмытый, а Том грязный, их вряд ли кто-то примет за близнецов. Но он рассчитывал, что, увидев вдалеке «Билла», Майкл изменит направление и отойдет от их норы. А уж там Тому придется уносить ноги, в тщетной попытке спасти голову и… задницу. Развелось же пидорасов. Понаехали тут. Пленные разбегались от сеющих смерть американцев словно отравленные тараканы. И лишь Том настырно пробирался к ним ближе, прячась за холмами, образованными укрытиями, и в углублениях около них. Он должен отвлечь солдат. Близнец может говорить всё, что угодно, толкать пафосные речи и гордо выпячивать грудь, болтая о собственной жертвенности. Но Том слишком хорошо знает брата. И он больше не горит никаким желанием видеть его слезы и подавленность. Потоптавшись на центральном пятачке и сменив обойму, Майкл повернул в сторону, где прятался Билл. Том выругался. Люди все так же разбегались. Он лениво отстреливал тех, кто не смог убраться с его пути. Там дальше укрытие того странного деда, который нес какой-то бред про зерна кунжута. Майкл шел прямо на него. Пора. Том встал в полный рост и замер. Специально он не будет привлекать его внимания. Он видел, как офицер глазами просеивает толпу. Он знал, что тот почувствует его взгляд и обязательно обернется. У него достаточно расстояния, чтобы убежать и спрятаться. Главное, чтобы стрелять не начал. Майкл, словно прочитал его мысли, остановился и медленно начал поворачиваться. Том стоял напряженный, как пружина. Полшага назад и он рухнет с метровой высоты в небольшую канаву, а оттуда уже рванет в северную часть лагеря. Он сможет увести их. У него все получится. Там можно спрятаться. Свои не выдадут. То, что произошло дальше, не поддавалось никакой логике. Точнее логике-то оно очень даже поддавалось, еще оно поддавалась хорошим пинкам ногами и зуботычинам. На пригорок, где жил старик, вылез Билл. Брат, набычившись, с ненавистью смотрел на мужчину. Том даже не думал, что у близнеца может быть настолько тяжелый взгляд. Билл размазывал им Майкла, уничтожал, втаптывал в грязь. Он так сильно его ненавидел, что, казалось, сейчас Майклу на голову рухнет небо. Офицер улыбнулся снисходительно и что-то сказал своим людям, указав на Билла пистолетом. Двое тут же направились к брату, а мужчина развернулся и пошел к воротам. Билл украдкой глянул на Тома. И опять этот животный страх в глазах и полная обреченность. — Это всего лишь тело, — пробормотал Том, оступаясь и падая в канаву. — Тело! Тело! Тело! — зло ударил кулаками по влажной земле. — Ты же вернешься? — Сел, устало потер глаза и сжался в комок, обхватив руками ноги. — Всего лишь тело…