Опаленные

На кухне пахнет блинчиками. Горелыми блинчиками, если быть точнее. А ещё слышен смех. Звонкий, рвется наружу, повисает медовыми каплями в воздухе. Второй голос — чуть тише. Низкий и с неизвестно откуда взявшимися ворчливыми нотками. Поддразнить бы, да сама такая же. Бонни улыбается. Размякла совсем, растеряла большинство страхов, самые жуткие спрятала так глубоко, что не найти. Не оборачивается больше и не вздрагивает без причины. Будто молитвы были услышано, будто судьба поняла, что нельзя так долго отрываться на одном человеке. Бонни Бенетт... Кто бы подумал, что однажды с твоей жизни можно будет соскабливать сладкую глазурь? — Ты заходишь? И звучит почти как просьба, действительно. Научился в конце концов не требовать, а давать ей выбор. Пусть и банальный до чертиков. Да и хитрость разглядеть не сможет только слепой — она ведь зайдет, конечно же. Всегда теперь заходит. И он это знает. — Кто же приглашает за пустой стол? А Бонни все также кроет вопросом на вопрос. В кухонный стол врезаются солнечные зайчики, разлетаются янтарными брызгами. Бонни привычно убирает короткую прядку волос за ухо. Вовремя. На шею прыгает клубок белого и синего, щекочет кудряшками лицо. И торжественно шепчет, округляя глаза, будто выдаёт государственную тайну: — Папа снова спалил блинчики! — Дженна, детка, на чьей ты стороне? Он вытирает руки о вафельное полотенце и почти с грустью смотрит на стопку испорченного завтрака. — Раньше у твоего папы были самые вкусные блинчики, Джен, уж поверь мне. Девочка недоверчиво фыркает и уносится на улицу — мастерить лиственничные домики для букашек. Такими темпами они все равно не позавтракают раньше полудня. А Деймон сдаётся и лезет в холодильник за беконом. На подоконнике оседает незримая пыль — Бонни стирает её ладонью. По коже пробегает едва ощутимая дрожь, до кончиков пальцев. Приходится закрыть глаза и посчитать до пяти, потом обратно. Главное — успокоиться. Когда ведьма долгое время не пользуется своей силой, благословение природы покидает её. И дар исчезает. Чисто теоретически. На деле же сила никуда не уходит. Ведь нельзя же из простого человека выкачать кровь до капли и сделать вид, что ссохшееся тело — тот самый, нужный, результат? Исчезнет сила — исчезнет ведьма, вот и вся история. А Бонни честно пыталась. Заклинания глушили силу на некоторое время, чтобы позже позволить ей полностью выйти из под контроля. Обряды заканчивались провалами. Отправить свою магию в "режим полёта" — больше ничего не оставалось. Бонни смирилась. Начать жизнь с чистого листа и маленькой кляксой в его уголке. На большее даже не расчитывай, Беннет. — Бон? Ты чего застыла? Он смотрит с тревогой, оставляя на минуту свои кулинарные шедевры. Кто ты такой и где Деймон, хочется завопить ей. Каждый раз хочется. Потому что Деймон-убиваю-ради-убийства и Деймон-простой-смертный — разные люди, как ни крути. Если жизнь Бонни как консервную банку вскрыл отказ от магии, то жизнь Деймона — три капли вишневой горькости под язык. Или как там принимают лекарство от вампиризма? И пусть Деймон — не тот. Пусть у него больше нет оскала, как из рекламы зубной пасты, а место кожаных курток в шкафу заняли фланелевые рубашки. Пусть Деймон смотрит на неё, а она больше не видит на дне его зрачков привычных кровавых всплесков. Дикий. Жестокий. Больше нет. Всё равно. Бонни привыкла, ведь семь лет — тот ещё срок. Он нужен ей, как ни крути. Любой нужен. — Просто... Вспомнила кое-что. Затмение. Медведь. Неразгаданные кроссворды. И бутылка бурбона на 'чёрный день'. Умирать вместе с тобой, Беннет — лучшее, что может предложить мне эта тюрьма, хорошо? Неправда ведь. Вместе лучше ж и т ь. Бонни улыбается, потому что только так можно отблагодарить судьбу за этот последний шанс. — Вместе и до конца, верно, Бон-Бон? Он говорит это полушуткой и берет её за плечи. Нависает над ней почти на две головы. Она кивает и обнимает осторожно. Ломаные-переломаные. Искалеченные и разбитые, бабочки с опаленными крыльями. Нескончаемые смерти как штампы в паспорте. А вместе — сложенные элементы мозаики, идеально, изгиб в изгиб. У него в глазах — волны заботы. И этого чертовски мало. Бонни кусает щеку изнутри. Рвутся нитки, которыми сшиты воедино ошметки её души и сердца. Всё сыпется, сыпется дождём их серпантина и одноцветного конфетти. Хлопает входная дверь. Придётся подождать за кулисами, Бонни. Это не твой выход. — Мама! Елена едва успевает поставить на пол сумку, когда маленький смерч прыгает ей на руки. И Деймон уже рядом с ней. Спокойный, кажется, но стоит заглянуть ему в лицо — и задохнешься от переизбытка эндорфина. Идеальный, мать его, муж. Идеальная, без оговорок, семья. Бонни улыбается. Не той улыбкой, с которой она обычно встречает приехавших на Рождество Кэролайн и Аларика. Не той улыбкой, с которой она смотрит видео-сообщения от Стефана и Валери. Улыбка, от которой сводит щеки. Которая надёжно прикрывает кровоточащую дыру в груди, ту, что с опаленными краями. Деймон и Елена — звучит, как повестка её Судного дня. Ведь сама же помогала. Своими же руками выкопала себе яму. И прыгнула сама же. Никто не толкал. — Успели позавтракать? — Папа снова всё испортил, мам! Бонни улыбается. А раньше ты умел готовить блинчики, Сальваторе.