Моя осень

За окном шел промозглый дождь. Ветер срывал и разносил по двору последние листья, застилая землю пестрым, желто-красным ковром. Если завтра будет тепло, то местная ребятня выбежит на улицу растаптывая все великолепие осени резиновыми сапогами. Здесь не будет ковра, а лишь рваные грани грязи, черными полосами изуродованный, созданный природой настил. Я еще раз затянулся впуская дым в легкие, и выбросил окурок в форточку на кухне. По квартире разносилась тихая музыка, игравшая в гостиной. В моей голове постоянно играла эта мелодия, которая навязчиво пристала к еще не извращенному мозгу лет десять назад. Или одиннадцать? Нет, точно десять. В тот день, она тоже звучала. Тогда она была дерганной и нервной, когда дрожащие пальцы касались клавиш. Звуки напоминали не умиротворение, а скорее мольбы к застрявшим внутри слезам. Я избито играл ее несколько часов подряд, пока дрожь не стала сменяться болезненными судорогами в руках, словно выламывая запястья от усталости. Слезы высохли на моем детском, уже безучастном лице. Опустив руки на колени, я сидел так тихо, что слышался каждый удар маленького сердечка, в темпе престо. Поначалу я не понимал происходящего, принимая увиденное, как игру. Но время шло, а все так и оставалось, мучительно неизменным. За окном лил сильный ноябрьский дождь вперемешку со снегом. Мне казалось, что голос превратился в надрывные, ломающиеся линии, которые никто больше не слышал, кроме меня. Я сжимался в калачик в гостиной, сидя у стены заклеенной обоями, с маленькими красными розочками, которые ненавижу так же, как и тогда. Обнимал себя, чтобы согреться, хотя в квартире было жарко и мучительно душно. Тело отказывалось это принимать, покрываясь мелкими гусиными мурашками. Голова двигалась, как маятник метронома. Взад вперед, пока затылок не начал биться об эту стену, сминая мысли в ненужный исписанный черновик. На дворе стемнело и по подъезду разносилось эхо захлопывающихся дверей за соседями, которые торопились с работы домой, чтобы поскорее включить телевизор, приготовить на скорую руку ужин или принять горячую ванну. Повернувшийся ключ в замочной скважине, заставил меня наконец вздрогнуть. Я продолжал сидеть за пианино в полной темноте, прищурившись, когда свет в прихожей загорелся, осветив мой силуэт. Женщина, испугавшись, схватилась за сердце, и что-то пробурчав, стала снимать промокшее пальто. Переобувшись, в любимые розовые тапочки, она прошла на кухню, и уже оттуда донесся звук щелкающей зажигалки. «Щелк. Щелк. Щелк, — нервно хихикнул голос в моей голове. — Долбанная хуйня, которая никогда не хотела загораться с первого раза.» По квартире расползался этот мерзкий сигаретный дым. Я знал, что она курит дерьмовую дешевку, которая оставляла привкус ментола во рту. Я размеренно раскачивался на стуле, утирая рукавом вязанной шерстяной кофты сопли, лившиеся из носа. Казалось еще немного и мой тихий вой превратиться в лязгающий звук меццо-сопрано, которым гордились девчонки, надрывая свои голосовые связки. Мог поклясться, что мой приглушенный раздробленный звук звучал куда лучше.  — Чего ноешь? — кажется я испытал радость от ее хрипловато-прокуренного голоса, когда она задала вопрос. — Мама, — мне казалось, что я сказал это вслух, но слово застряло где-то в груди, оставив ее без ответа. Шаркающие шаги приближались с кухни. — Оглох? — переспросив, она зашла в гостиную, опустив руку на выключатель. Тонкие, намазанные красной помадой губы, выронили сигарету. Пальцы обхватили дверной косяк, пытаясь удержать ее на ногах, но, колени, согнувшись, опустились на пол, прожигая капроновые колготки окурком вместе с кожей. Она, кажется и не заметила этого, забившись в истерике. Окоченевший труп моего отца не воспринял ее чувства потери, продолжая окаменело висеть на отрезанном шнуре от пылесоса. Бледно-синеватое лицо, было застывшей восковой маской с закрытыми глазами. На похоронах то и дело мне задавали вопросы о том, как я себя чувствую. Наверное, со стороны заметно, что с головой у меня точно проблемы. Я смотрел на серые фигуры, кутавшиеся в свои плащи, они, перешептываясь, задавали один и тот же вопрос: «Как он просидел с повешенным отцом почти целый день?» « — Молча и играя осенний ноктюрн Шопена. Когда я не играл, я смотрел, как последние листья на клене, напротив нашего окна на втором этаже, прилипали желтыми кляксами, а клен, стараясь быстрее от них избавиться стучал своими ветвями». По мне этот клен, нужно было давно спилить. Еще после того раза, когда соседский мальчишка пытался снять своего котенка. До сих пор не могу понять, как он туда забрался? Скорее всего, через окно и вылез, но мальчонка сломал себе ногу, занимаясь спасательством. Закрыв форточку, я прошел в прихожую, выключая свет в ванной. Взгляд зацепился за старый и потрепанный поводок. Прислонившись к стене, я старался не думать о той собаке. Зачем? Иногда я думал к чему вся это нежность и любовь к существу столь хрупкому? А голос, смеясь отвечал, что так должно быть. Ведь привязанность нужна и необходима в нашей жизни, как воздух. Сентябрьский ветерок умело взъерошивал волосы на моей голове. Я тогда улыбнулся впервые, за почти прошедший год, после самоубийства отца. Бабушка, решила нас проведать, привезя мне подарок. Из китайской клетчатой сумки на меня смотрели темные глаза, напоминавшие бусинки. Палевый лабрадор, мог смешаться с осенней, пожелтевшей и жухлой листвой. Толстые лапы громко выхаживали по квартире, с любопытством разглядывая новые владения. Щенок радостно встречал меня после школы и внимательно наблюдал за ежедневными шестичасовыми занятиями на пианино. Я играл для него затейливые мелодии, от которых собачий хвост весело вилял из стороны в сторону. Мой сентябрь не был долгим. Он закончился здесь, когда она вновь вернулась домой. Эти розовые, истершиеся тапочки, которые она любила, не смотря на все их убожество. Мокрые, стоявшие в углу. Тогда я играл Сентябрь Чайковского. Это было последнее, что вызывало радостное ощущение от осени. Перебою лучистых и ясных дней с легкими дождливыми днями. Я улыбался, а по щекам лились слезы от неугомонного нрава этой музыки. От неугомонного лая этой собаки. От скулящих просьб, когда высокие сапоги на шпильках, вбивали маленькое тельце животного в угол. Когда палевый сентябрьский цвет, заливался красным и ярким, не естественным цветом для сентября. Я пытался вжаться в клавиши подушечками пальцев до крови, чтобы пианино окрасилось этой проклятой осенью под моими пальцами. Чтобы оно утопало в этих редких, и алых листьях.  — Ты чего смурной-то? А где твой щенок? Вы ведь всегда с утра гуляете, — соседка вопросительно смотрела на меня. « — Вот он, мой щенок, — хотелось крикнуть ей в лицо, размахивая перед старым носом, мусорным пакетом.» Откуда им знать? Людям, лишенным сожаления, с их постоянным похуизмом на детскте крики, которые оглушали только меня, но не их. Черствых, занятых лишь собой и своими проблемами. Легче сказать, что это не их дело, прибавляя звук на телевизоре, и обжираясь очередной, наспех заваренной порцией доширака. Это не их дело, когда тебя, хватая за волосы вытаскивают в прихожую заставляя отмывать кровавые пятна, и заворачивать в черные мусорные пакеты своего друга. Нет! Это не их дело смотреть на открытые бусины в глазницах, застывшие в мольбе и просьбе защиты. Ведь и я такой же! Я черствое и бездушное животное, которое лишь бы уберечь свою шкуру, прятался за очередным произведением осени. Зайдя в гостиную, я сел за пианино, стараясь вновь ощутить ритм Октября. — Я люблю осень, — первым заговорил я. — Она прекрасна и таинственна, с присущем ей очарованием, которое погружает душу в смертельный хаос. — Прекрасное, можно найти во всем, — говорит мне он. — Ты не прав, — старался я, переубедить собеседника. — Осень — это мир падающей листвы. Осень — это время смерти для природы. — Не кажется ли тебе, что это слишком грустно? — Нисколько. Только подумай о тех умирающих цветах и листьях, которые сворачиваются под гнетом надвигающихся заморозков. Холодные, они пригибаются, ища милости и тепла, но вынуждены осыпаться и погибнуть под ветрами и утренней изморозью. — Мне казалось, что ты ненавидишь осень. — Я люблю ее. Люблю за то, что принесла тебя в мою жизнь. Одаренный мальчик! Кажется, меня так называли, когда она притаскивала меня на очередной конкурс лауреатов. Я играл, закрывая глаза, не различая звуков рояля и шепотков на задних рядах. Я играл всю боль, которая пленяла меня. Я выигрывал раз за разом. Лишь потом я увидел его. Я смотрел и боялся отвести взгляд от высокой фигуры. От блистательных глаз, которые светились задором и похотью. Я смотрел, как его непослушные рыжие волосы, обступали лицо. Я смотрел на него, когда мне сказали, что я проиграл грант, на обучение за границей. Мне было плевать. Я плевал бы еще тысячу раз, посылая всех к чертовой матери, только бы вновь увидеть эти пожелтевшие лиственные глаза. И я встретил его. Под покровами ночи в ее спальне. Я смотрел, как она раздвигала на встречу свои ноги, бившись в предвкушение. Я смотрел, как его отвердевший член пронзает ее. Я смотрел, когда она заходила в ванную, и без церемоний бралась руками за его хозяйство. Я смотрел, завороженный и ненужный на их прелюдии. Я смотрел на свой октябрь. Я смотрел, как ее лицо багровело, когда ошейник моей собаки все туже затягивался вокруг тонкой шеи. Я смотрел, когда ее лицо становилось таким же восковым, как у отца. Я смотрел и смеялся самому себе. Себе, с пожелтевшими лиственными глазами. Себе, окутанным копной рыжих волос. Я хотел этого, как и она. Я проникал в нее, долбящими движениями еще больше затягивая поводок. Я смотрел, как ее глаза готовые вылезти и расползтись по лицу, все больше застывали в ужасе. — Скажи! Скажи, что ты любишь меня! — умоляюще стонал я, в очередной раз, содрогаясь над мертвым телом. — Ударь! Скажи, что я выродок, не имеющий права жить! Ублюдок! Я скатился с нее с диким хохотом. Ее волосы разметались пожухлой листвой, а я, мечтал лишь о редких красных листьях. Я поднялся на ноги натягивая трусы, и прошел в прихожию чтобы достать ее сигареты с ментолом. Ты смеялся уже мне вослед, играя Октябрь Чайковского. Я поднялся из-за пианино, рассматривая ее тело. Бледное и тонкое, хрупкое, невинное. Даже для отца, она была слишком красива. Она напоминает мне осень. Чаровница, способная усыпить дикого зверя и лишить жизни непослушные зеленые ростки. Обманчивая теплота дневной улыбки, которая скрывает обезображенную гримасу, пропитанную ночным холодом. Я смотрел и видел, свою последнюю осень, для которой хотелось сыграть, но я застыл, смотря в отражение в зеркале. Он. Высокий и стройный юноша, взирающий, лиственными глазами улыбался мне и спрашивал: — Были ли тебе приятны ее руки все это время? Нравилось ли тебе, когда тебя пичкали виагрой, чтобы ты мог удовлетворять ее? Сильно ли ты кричал, когда сигаретные бычки, выжигали на теле отметены, которые ты прячешь? — Нет. У меня не было всего этого. — Неужели? — отражение хохотало во весь голос. — Ты был с ней, — я ударил стоявшей рядом табуреткой в зеркало. — Это ты! Ты! Тебя она касалась, забыв обо мне. Она ласкала и извивалась под тобой. Я видел! Это все ты! — Ты еще не понял? — Это ты забрал ее от меня! — схватившись за осколок разбившегося зеркала, я полоснул его по венам. Я смотрел, как кровь алыми лентами опускалась вниз. Я смотрел, как моя осень окрасилась редким и красным. — Это не я! Все это время — был только я. *** Их нашли через несколько дней. Парня и молодую женщину. Лишь тогда соседи рассказали, что юноша, часто бывал не в себе после самоубийства отца, а его мачеха…