terrible

Когда он наткнулся на сумасшедшего, мнящего себя кем-то вроде святого отца, вдохновенно размазывающего кровь по стене, страшно почти не было. По широкой дуге обходить двух голых здоровенных парней, вооруженных мачете, уже было страшно. Наблюдать из-под стола, прямо перед собой, колоннообразные ноги Криса Уокера, который голыми руками способен был вырвать Парку кадык, было очень страшно. Слышать за спиной истерические взвизги дисковой пилы каннибала Манеры и его хриплые вопли, продолжая бежать и бежать в темноту коридоров «Маунт Мэссив» было невероятно страшно. Но за весь этот сумасшедший день, похожий на сценарий какого-нибудь фильма ужасов, Вейлону Парку не было так пиздецки, отвратительно страшно, как теперь. Он сидел за обшарпанным деревянным столом — с виду, абсолютная рухлядь — на дико неудобном стуле — такая же рухлядь — и, блять, пил чай! Блядский черный чай, вкуса которого Парк сейчас просто не способен был ощутить. И не потому, что чай был пакетированный и довольно паршивый, а потому что напротив него сидел, улыбаясь так обворожительно, что у Парка тряслись колени, Эдди Глускин. «Ты, сука, мне член чуть не отрезал, а теперь улыбаешься и подкладываешь на тарелку печенье?!» — очень хотел закричать Парк, но молчал, вежливо давясь подкрашенным кипятком. Ему было слишком страшно. Ситуация была какой-то очень нелепой. Сначала Эдди-чертов-больной-ублюдок-Глускин гоняется за ним по всему подвалу. Потом все же ловит и пытается распополамить, словно на рабочем столе у него не циркулярная пила, а ебучая волшебная палочка, от которой программист заимеет сиськи и способность воспроизводить себе подобных. Потом Парк, каким-то чудом, все же сохраняет при себе все причиндалы и умудряется даже найти выход и ключ от него. Конечно же, не единожды избитый, явно получивший за сегодня пару переломов и не одну рану, далеко Вейлон не убежал… И вот, Глускин поит его кипяченым дерьмом с каким-то печеньем, явственно разящим чем-то неаппетитным. Парка выворачивает, но он держится. Сидит смирно, сохраняя осанку, будто проглотил кусок арматуры. Пялится на кособокий манекен. На манекене довольно неплохо сшитое, и даже немного стильное свадебное платье. Логично предполагая, что платье для него, программист совершенно не желает на него смотреть. Но приходится, и это страшно. Глускин что-то говорит. Порет откровенную чушь. О свадьбе, о детях, о семейной жизни. Словно перед ним не потасканный судьбой (за один только день!), измученный и напуганный, нищееб-программист Вейлон Парк, а девушка его мечты. Голос у него негромкий, обволакивающий, приятный, однако у Парка в ушах он раздается жутким набатом. На Глускина, как и на платье, приходится смотреть. Глаза у него словно два кусочка льда — холодные и острые. На лице шрамы, но когда Эдди улыбается — их не замечаешь. Улыбается он чаще, чем хотелось бы. Лучше шрамы, чем эта отвратная радушная улыбка отъявленного психопата. На коленях у него заточка. И это тоже страшно. Чай разлит в керамические кружки. Края у них обколоты и режут губы. Краем глаза Парк видит рабочий стол «жениха». Лужа уже свернувшейся крови с мерзкими ошметками мяса. Зазубрины циркулярки хищно поблескивают. От этого зрелища яйца поджимаются, а желудок готов выплеснуть на стол все содержимое. «Ты не слушаешь, дорогая?» — голос Глускина наполнен искренним переживанием и заботой, а рука Вейлона прибита к столешнице заточкой. Программист орет от оглушающей боли. По крашеному дереву расплывается багровая кровь. Эдди одним движением оказывается рядом. Касается ладонью щеки Парка. До того нежно, что это, фактически, является изысканным издевательством. Глаза у него по-прежнему арктически-ледяные. Он понижает голос почти до эротичной хрипотцы и выговаривает извинения, с каждым словом уменьшая расстояние между их лицами. У Парка мутнеет в глазах, и он, словно в спасающую утопающего соломинку, вцепляется в кружку с чаем одной рукой. Вторая по-прежнему пришпилена заточкой, точно редкая бабочка иголкой коллекционера. «…Дорогая!» — Глускин прищуривается. Шрамы на его лице складываются в пугающий узор. Парк делает глоток и вымученно улыбается. Ему страшно.