Десять шагов

Они стоят на балконе многоэтажки и молча курят. Ничто не прерывает тишину между долгими затяжками и выдохами. Длинные пальцы лениво стряхивают пепел с сигареты, и Ханамаки невольно засматривается. Сигареты истлевают до фильтра. Хочется взять еще одну, а затем еще, лишь бы заглушить это знакомое чувство, сжигающее грудь больше, чем любой дым. — Пошли, здесь холодно. Розововолосый заторможено кивает, запихивает пачку в карман и так же молча выходит следом. Комната встречает привычной духотой, пробуждая желание вернуться обратно в прохладу балкона, но Маки сдерживает себя и на этот раз, даже не снимая теплую кофту, потому что она пахнет им. — Тебе не жарко? — спрашивает Иссей, ложась на диван, прикрывая глаза и хлопая рукой возле себя. — Нет, но я могу ее снять, — Такахиро послушно ложится рядом. Слишком близко. — Как хочешь… — парень слегка поднимает веки, — она тебе больше идет. Обидно. И вновь воцарилось молчание. Все же Ханамаки снимает кофту, цепляя непослушными пальцами. Он смотрит… парень прекрасно знает, что второй смотрит на то, как задирается край футболки, обнажая полосу кожи, своим томным взглядом из-под опущенных век, а суховатые губы с привкусом табака растянуты в усмешке. Ему не нужно оборачиваться, чтобы знать это. Бросив кофту куда-то на пол, а сверху нее телефон, извлеченный из заднего кармана джинс, Хиро вновь ложится, и его тут же обхватывает широкая ладонь, притягивая ближе. — Это так смешно, думать о том, как мы встретились… начинать разговор с тупых шуточек… надо же умудриться, — Маццун глухо смеется, не открывая глаз, и утыкается носом в костлявое плечо. — Но она была действительно смешной, — как можно более нейтрально пытается бросить Маки, но не уверен, что у него получается. — А вот вести на работу к родителям на второй день знакомства — как минимум глупо. — Но нам нужен был зал… — Да, ты вообще повел меня на второй день знакомства к себе домой, — парень смеется, но смешки получаются несколько нервными. Надо взять себя в руки. — Ну… у нас совпали вкусы в фильмах. Я и подумал, что ты не можешь быть плохим человеком. Ошибся? — Иссей все же открывает глаза и смотрит снизу-вверх, упершись подбородком в плечо. — Нет. — Вот и я так думаю, — он снова ложится, какое-то время ворочаясь, чтобы устроится поудобней. — А еще у тебя классная задница, я сразу приметил. Как с такой задницей можно быть одиноким? Был бы я девушкой, мы бы переспали через неделю после знакомства. — Неделю? — Такахиро от удивления вскидывает брови, ведя какие-то подсчеты в уме, — Нет, неделя — слишком большой срок. Я думаю, это случилось бы через четыре дня, — «если учесть, что я был готов в первый» — продолжает он у себя в голове, но не озвучивает шальную мысль. — Хах, точно… думаю ты прав, мистер-крутой-попец, — он вновь двигается и пробегает пальцами по боку парня рядом. Ханамаки старается не обращать внимания на бешено скачущее сердце и хочет что-то сказать, как вдруг Иссей вновь его перебивает. — Хей, я же не смущаю тебя, верно? — розововолосый глубоко вдыхает, пытаясь успокоить сердце и как можно более беспечно смотрит на друга. — Нет… после наших двух поцелуев ты меня вряд ли засмущаешь. — Верно, — он вновь ухмыляется, — мы же выяснили, что я целуюсь лучше всех твоих пассий, — а спустя секунду добавляет, — И я никогда не против. В этом нет ничего такого. Земля уже в который раз уходит из-под ног, а точнее диван из-под спины. Верно. В этом нет ничего такого. Это просто соприкосновение губ и языков, подумаешь. Но почему-то от слов Мацукавы становится обидно. Нет, Ханамаки никогда не придавал этому особого значения, как и всему остальному, что происходит между ними двумя. Они не могут быть серьезными, когда находятся вместе и это их устраивает. Ведь так?.. Но все равно как-то обидно от этого «ничего такого». — Маки, — тихий голос с хрипотцой вырывает из раздумий, — каждый должен сделать десять шагов. Если ты сделал свои пять и тебя никто не встретил, то разворачивайся и иди обратно. — Что? — Хиро приподнимается, чтобы было удобнее смотреть на парня, от чего голова того скатывается на подушку, — при чем тут китайская мудрость, которую ты еще и так коряво выучил? — затем он быстро переворачивается на живот, чтобы Иссей не мог вновь устроится так близко к нему. — Не важно. Я сделал свои пять шагов, — широкая ладонь ложиться на ягодицу и пальцы ее едва ощутимо сжимают, — шесть. Тебе осталось сделать всего четыре, а я останусь тут и буду ждать, хотя должен уже уходить по идее. — Не неси чушь, — резко выпаливает Маки и утыкается лицом в руки, стараясь не столкнуться с дьявольски притягательным взглядом. Он прекрасно знает, что этот бес задумал, но не сегодня. Ему слишком тяжело играть в эту игру. Маццун вновь усмехается. В который уже раз?! А потом замолкает на мучительные пять минут. — Знаешь, я люблю ее... еще... наверное... но все же уже что-то не то. Больно. Помолчи, прошу.  — Думаю, что мы скоро расстанемся. Ложь. Ханамаки знает, что он опять лжет. Он уже слышал это «расстанемся», но они все еще вместе. Он вообще слышал слишком много. О том, как Иссей целовался с другими, о том, как он, кажется, влюбился в другую, даже о том, что дважды у него не получилось изменить ей с другими. С другими… не с ним… Но от этого даже становилось как-то легче, потому что не хотелось быть тем, с кем он изменил. Маццун замечает, что парень уже где-то далеко и думает о чем-то своем, поэтому слегка приподнимается и касается губами открытой ключицы. Это не похоже даже на поцелуй — просто касание, которое тут же выводит из раздумий. — Семь. И я все еще стою, — рука по-хозяйски оглаживает ягодицы и иногда проскальзывает под футболку, пересчитывая несколько позвонков, после чего возвращается обратно. — Хочу проверить, сколько ты будешь там стоять, — он украдкой смотрит на время, молясь, чтобы эта пытка закончилась. — Сколько еще ты здесь? — Пять минут. — По минуте на шаг и минута в запасе. — Да, — бессильно выдыхает Маки и вновь переворачивается на спину, прогоняя широкую ладонь. Вот только она тоже перемещается и теперь скользит по бедру, заставляя бабочек в животе разрывать свои крылья об острые иглы. — Закрой глаза и представь, что я твой психолог. Расскажи, что ты чувствуешь? Твое дыхание на своей щеке, потому что ты приподнялся на локте, а еще твоя рука… господи… твоя рука… — Твоя рука холодная, — шепчет Такахиро, отсчитывая секунды. — Правда? И что же моя холодная рука? — Она холодная, как змея… — бред. Возьми себя в руки, идиот. — Как змея? — он издает смешок, а затем наклоняется чуть ближе, — Моя рука-змея ползет по тебе и скоро доползет. Девять. Девять. Ханамаки прекрасно знает, где его рука и от этого знания ни капельки не легче. А еще он знает где его губы и что он в любой момент может сказать «десять» и это станет очередным падением в бездну. Хиро все еще не позволял сделать себе ни единого шага навстречу, потому что это не более, чем несерьезная игра, но также он никогда не сможет отойти назад, принимая все условия игры с дьяволом. — Мне пора, — отчаянно шепчет Маки, стараясь предотвратить толчок с его собственного края мира. — Я знаю. Так почему ты не уходишь? — рука проскальзывает между бедер и останавливается в нескольких сантиметрах от паха. — Ты все еще здесь. Парень резко вскакивает, скидывая ноги с дивана и от этого предательски кружится голова, мешая встать. — Кофту заберешь? — Нет, — Такахиро поднимает ее с пола и аккуратно складывает по пути к шкафу, — я оставлю ее до следующего раза. Скажем, до следующей субботы, м? — Да. Суббота. Посмотрим, — Иссей довольно улыбается, а в его глазах — Маки уверен — пляшут черти. Парень выходит и судорожно вдыхает холодный осенний воздух. Сегодня он, кажется, не упал, но почему же так паршиво?! Хиро прикрывает лицо рукой, закрывает глаза и как-то истерично похихикивает, стоя у парадной в полном одиночестве. Черт. Как же паршиво с ним обошлась судьба. Он так хотел сказать это гребанное "десять", хотел сбросить себя вниз, отправив в свободное падение навстречу эйфории с послевкусием боли, но опять себя остановил. Как же он хотел... Как долго он еще сможет себя останавливать?.. Как же. Он. Хотел. Пальцы привычно тянутся к пачке и извлекают из нее сигарету. Тлеющая бумага слегка потрескивает, а тяжелый дым наполняет легкие, на мгновение заполняя собой ту ужасную черную дыру в груди, но совсем скоро вырывается наружу плотным облаком, не желая оставаться там навсегда. Видимо, ничто не останется там навсегда, потому что с каждым разом она все больше и больше засасывает в себя все светлое. — Потому что я не могу уйти. Никогда не смогу… — ответ на заданный Мацукавой вопрос растворяется в воздухе вместе с вновь выскользнувшим дымом. Ну и пусть светлое погибает в пустоте. Ему уже все равно, главное, что будет еще суббота, а за ней еще одна, и еще… И так до тех пор, пока сам Ханамаки не исчезнет в этой чертовой черной дыре, поглощенный чувствами, о которых центр никогда не узнает.