I'm not madman

Он находил эстетику в том, чтобы быть пьяным и грустным. Утешал себя тем, что это, может, выглядело загадочно. Но на самом деле он просто искал оправдания своим слабостям и порокам. Он всегда хотел верить в сказку и уходил с головой в комиксы, в выдуманные истории, в миры, где не нужно думать о том, как ты будешь выживать завтра. От него вечно несло мерзким запахом перегара, он прогуливал школу и совершенно не беспокоился о том, что он просто не сдаст экзамены. Я пытался говорить ему, чтобы он хоть немного озаботился своим будущем, но он только начинал раздражаться и огрызался в ответ, находя утешение в бутылке вина. Он знал, что он слабый. Ужасно слабый, унизительно слабый. Но он больше не пытался ничего с этим сделать. Джерард просто покупал пива и крепких сигарет, хватал несколько комиксов и свой неизменный альбом и шел на чердак. Он мог неделями не выходить никуда с этого чердака, спускаясь только за едой да справить нужду. Чердак был его особым местом. Он говорил мне, что это будто его маленькая квартирка - никто его не трогает, и он может сам решать, как его обустроить. Это было идеально для него, он всегда нуждался в своем собственном месте, только его, таким, куда другим без его разрешения вход заказан. Прямо на грязном полу чердака лежал старый матрац с горой одеял поверх него, на котором Джерард и спал. Рядом валялись разные комиксы, альбомы с карандашами и книги. Он всегда любил читать всякие истории, это помогало ему развивать воображение, чтобы строить свой собственный мир, в котором можно жить вечно, который не закончится с последней страницей, тот мир, который, как каменный панцирь, будет защищать его от внешнего мира. Джерард ненавидел реальность, когда он звонил и говорил всего три слова: "Кинуло в реальность" - я знал, что дела плохи, что что-то заставило его вернуться в реальную жизнь и что нам срочно нужно какое-то дикое приключение, чтобы помочь ему забыться и отвлечься. Мы убегали от полиции, купались ночью в море голышом, изрисовывали стены Мэрии баллончиком, писали нецензурщину на стенах его школы, обливали кошачьей мочой его одноклассников, которые издевались над ним. Я понимал, что глупо подвергаю себя риску, мне совсем не нужны были проблемы с законом, я не Джерард, у меня есть надежды на мое будущее и дальнейшие планы, в которые не входит мотать срок за хулиганство или вандализм. Но ничего не мог с собой поделать. Я никогда не мог отказать Джерарду, когда он, жалобно глядя на меня, произносил просящим голосом: "Фрэнки, но ведь у меня есть только ты...". Я просто шел на все это дерьмо, чтобы порадовать его. Но я слишком поздно понял, что зря потакал ему во всем. Он помешался на своем мире, любое напоминание о реальности давило на него и убивало, он тут же хватался за новую историю, предварительно залив в себя литры алкоголя. Теперь он пил каждый день, к сигаретам добавилась сначала обыкновенная травка, а затем и более сильные вещества. Изо дня в день он медленно убивал себя, а я ничем не мог ему помочь. После каждой моей попытки поговорить с ним и образумить, он на несколько недель запирался дома и не отвечал на мои звонки, полностью игнорируя меня. Потом, когда он отходил и заново выстраивал свой рухнувший иллюзорный мирок, мы снова начинали общаться и до поры до времени я не поднимал темы, волнующие меня, а затем все повторялось по кругу. Но однажды я просто устал и решил позволить ему делать все, что он захочет. И тогда Джерард, видя, что ему не запрещают мечтать и не собираются вытягивать его в реальный мир, принимал это за поощрение и еще больше уходил глубоко в себя. Со временем он погрузился в свой мир настолько, что просто перестал воспринимать окружающую действительность. Джерард сошел с ума. Он довел себя до самого настоящего сумасшествия. Теперь он совсем не реагировал на мои выпады о том, что нужно возвращаться в реальность и начинать жить. У него была своя реальность. Он был архитектором своего мира, и он также считал, что мы все живем в нем. Он забыл обо всем и перестал что-либо понимать. Теперь для него существовали только его выдумки, он сам был законом себе в своем мире, и ему это нравилось. Это был другой Джерард. Пугающий, вызывающий сочувствие и жалость, думающий, что это я сумасшедший, говоривший о какой-то своей реальности, а не он. Ведь никто ничего не говорил ему по поводу его помешательства. Родители не хотели лезть, считая, что все это несерьезно и с возрастом пройдет, Майки давно стало плевать на собственного брата, а друзей, кроме меня, у него не было, поэтому все разговоры о том, что нужно приходить в себя, исходили только от меня одного. Сначала я очень остро реагировал на его разговоры о выдуманном мире, о крылатых лисах, которые совсем не хотят летать, потому что разленились, о странных существах, которые помогают людям найти свой путь в жизни, живущих в лесу, о могущественных колдунах, сражающихся за власть. Он всегда был немного помешан на магии и подобном дерьме, так что я не был удивлен тому, что в его мире присутствовало все это. Было бы даже странно, если бы он не приписал туда магию и волшебство. Сначала все это до ужаса бесило, но постепенно я привык и заставлял себя подыгрывать ему снова и снова. Я привык, и иногда это даже казалось забавным. Иногда. Хоть я и понимал, что ему нужен хороший специалист и ни на секунду не выкидывал эту мысль из головы, я все же старался примириться с его фантазиями. Но мне не давала покоя мысль о том, что это уже не мой Джерард, не мой нежный и ранимый мальчик, а просто сбрендивший парень, которому вовремя не оказали помощь. Он лежал головой у меня на коленях и рассказывал мне о своем мире, о его законах, о его правилах, которые он сам же придумал, а я перебирал его волосы и понимал, что ему нужна помощь. Я не мог перестать думать о том, что, может, обратись он к психиатру, он бы и стал нормальным, у него бы была надежда на хорошее будущее. Он ведь талантливый художник, он вполне мог бы стать мультипликатором, как и хотел. Но вместо этого он сам погубил себя. Я думал об этом днями напролет, не переставая. Он целовал меня, а в моей голове крутилась навязчивая мысль, что я мог бы отвести его к врачу. Мы смотрели фильм на его ноутбуке, сидя на потрепанном матраце на его излюбленном чердаке, а я думал о том, что ему требуется госпитализация. Он говорил, что любит меня, а я отвечал ему на автомате, про себя размышляя, так ли это на самом деле, не ушла ли его любовь ко мне вместе с его адекватным восприятием реальности. Я долго терпел и пытался бороться с собой, но я не мог отрицать очевидного и со временем я просто стал смотреть на Джерарда исключительно как на психически нездорового человека. Мне осточертели его рассказы о ненастоящем мире, мое терпение не безгранично, меня раздражала его наивность и нежелание слушать и принимать правду. Наши отношения заметно ухудшились, а он все спрашивал, что не так, что же случилось с его принцем Фрэнки. В его воображении мы были принцами, это так забавно. Вечно у него была какая-то мания власти. Но хотя это довольно логично, что он был хозяином и властителем мира, который сам же и создал, но я?.. Порой это казалось милым и вызывало даже какой-то детский восторг, Джерард-не-такой-как-все назначил сам себя принцем и разделил свою корону со мной, как мило. Но сейчас я мог только тихо злиться и мечтать о том, чтобы он снова стал нормальным. Нормальным парнем, пусть с депрессией и своими проблемами, но нормальным. Мы прожили так еще около полугода, а потом я не выдержал. Он снова начал рассказывать мне о своем чудесном манямирке, и я просто взорвался. Я даже не помню точно, что я кричал ему тогда, что-то вроде того, что он никакой не принц, а просто съехавший с катушек обычный подросток, живущий в обычном реальном мире, где царит рутина и серость, где живут обычные люди и где нет места волшебному, доброму и прекрасному. Его губы задрожали, а глаза мгновенно наполнились слезами, и он велел мне уходить. Я зло рассмеялся и жестоко добавил, что он может выгнать меня, но ему все равно не удастся избежать правды, что рано или поздно ему придется принять, что ничего из того, что он придумал себе, не существует. Он снова попросил меня уйти, уже заходясь в истерическом плаче, начиная рвать на себе волосы и раскачиваться из стороны в сторону. Его поведение не на шутку испугало меня, но волнение и страх за него быстро уступили место былой злости и я лишь презрительно бросил, чтобы он не вел себя, как тринадцатилетняя девчонка и вытер сопли, а после издевательски дополнил: - Ты же принц, - в ярости я хлопнул входной дверью его дома так, что откуда-то посыпалась штукатурка, и зашагал прочь. Он просто вывел меня, я не железный, боже. Ночью я почти не спал, ворочаясь и сгорая от чувства вины. Каким идиотом надо быть, чтобы наговорить Джерарду такое? Чем я думал? Для моего маленького хрупкого мальчика это был невероятный удар. Какой же ты мудак, Фрэнк... Решив, что завтра я непременно извинюсь перед ним и подыграю в его ненормальной игре-самообмане, если ему действительно легче от этого, поддержу его хоть раз и не буду задницей, я все же задремал. Но на следующее утро Джерард уже не проснулся. Донна, его мать, позвонила мне утром и, явно пытаясь унять слезы, сказала, что он повесился и оставил мне записку, в которой называл меня принцем Фрэнки и говорил, что он больше не может править королевством, что он оставляет его на меня и просит позаботиться обо всех его обитателях. В тот день в моей голове что-то щелкнуло, и я понял, что на этот раз не подведу его. Не после всего, что я натворил. Что ж, Джи, наше королевство будет в порядке, я обещаю тебе.

***

- Милая, ты только почитай, что пишут! Заголовок в газете: "Житель Ньюарка покончил с собой, спрыгнув с крыши торгового центра, перед этим выкрикивая небылицы и странные фразы. Как выяснилось, у юноши было тяжелое расстройство личности, развившееся вследствие самоубийства его лучшего друга, страдающего тем же расстройством, исходя из рассказов его родных..."