выдыхай(ся) и молчи

Ничего не меняется, если говорить. И если не говорить — тоже. (это те драмы, о которых проще просто помолчать в тишине) Не то чтобы Оикава ждал каких-то глобальных изменений типа потопа или сдвига солнца на несколько градусов, потому что в любом случае это разнесло бы планету к чертовой матери, но. Он пишет Бокуто с просьбой зайти и купить в общежитие молоко, потом набирает Даичи и интересуется, успеет ли он забрать его вещи из прачечной, а потом звонит Куроо и целый час препирается с ним из-за лака для волос. (поменялось все, и Тоору так страшно, что он до середины ночи сидит на лавочке и рассматривает деревья) Последние недели холодает, и Оикава достает Куроо нытьем купить ему шапку. И шарф — но главное шапку. Тетсуро, конечно, ничего не покупает. Зато темно-синий шарф притаскивает Бокуто и улыбается слишком довольно. — Серьезно, если ты простынешь, будет пиздец как не круто, чувак, — говорит он и врубает какой-то сопливый сериал. Оикава улыбается уголками губ и ворчит, что, вообще-то, и так простыл. Куроо из соседней комнаты чересчур громко заявляет, что врать нехорошо. Плечо Бокуто неожиданно удерживает Тоору от действительно сопливых моментов, и это, вообще-то, хорошо. Безжалостный отсчёт: больше четырех месяцев с их последней встречи в каком-то кафе. Больше шести с нормального разговора — наверное, там же. Оикаве немножко смешно называть это реальным разговором, потому что Иваизуми только неловко что-то пробормотал, смазано похлопал по плечу и ушел. У него были виноватые глаза. (он сказал поговорим позже и на этом все просто закончилось) — Погнали, принцесса, у нас сегодня скидки в том магазине, — Бокуто проворно шнурует кроссовки и улыбается. Оикава закатывает глаза и слабо ударяет его ладонью между лопаток. Куроо нервно топчется на месте, потому что земля уже промерзла насквозь, а он до сих пор ходит в кедах и даже не думает обувать что-то потеплее. — Вы не умеете быстро собираться? — ворчит он и машет рукой. Оикава предлагает потратиться немного и поехать на автобусе. Куроо вопит что-то о нехватке денег и том, что до стипендии две недели. — У меня шесть дней до зарплаты, но если ты продолжишь вести себя как ебаная истеричка, плакал твой лак для волос за мои деньги, — отрезает Оикава. Ему холодно и как-то не по себе. (не поменялось вообще ничего, и от этого как-то по-особенному больно; разве что Тоору стал пить шоколадное молоко вместо обычного и сменил наушники, вот и все глобальные изменения) В итоге они едут на автобусе, и Куроо продолжает бубнить что-то про деньги и то, что им даже на молоко не хватит. Оикава хочет его немного ударить. За проезд обычно платил Иваизуми. Это как-то само по себе происходило. Иногда ходили пешком вдоль реки, пока Оикава восторженно рассказывал то о премьерах на месяц, то просто говорил обо всем подряд. Хаджиме изредка кивал, но больше слушал и как-то мягко усмехался. Эта усмешка сейчас болит где-то под ребрами незажившим шрамом, и Тоору хочется с каким-то извращенным удовольствием расковырять его. Куроо толкает его в плечо и молча протягивает наушник. В полутьме автобуса Тоору не видит его лица, и это хорошо. Тетсуро включает их плейлист, который они составляли прошлым летом, когда Иваизуми вроде бы как собирался заняться медициной, а вроде бы как и нет, когда Куроо и Оикава ругались попеременно из-за всего подряд, даже из-за места, на котором будут спать, когда всё было. Сейчас нехватка Хаджиме как неаккуратно выжженное пятно на загадочных портретах. Вроде тайны: кто-то тут был. Но кто? (об этом не говорят) Тоору не знает, как это ощущается остальными, ему и своего хватает, потому что до хрипов в горле всё вышло неправильно. Когда они выносятся из автобуса (Бокуто как-то внимания не обратил, где они, а Оикава банально задремал, пока ехал), начинается не то дождь, не то снег. — Ненавижу осень, — бормочет Тоору. Он чувствует себя не очень и вести прямой репортаж из руин своей жизни ему даже сейчас не слишком весело. — Она тебя тоже не жалует, — Куроо сгружает в корзину продукты и изредка интересуется, смогут ли они все это оплатить. — Давайте закажем пиццу, — начинает Бокуто. Тоору игнорирует его. В привычку входить начинает, если честно. В магазине включается какая-то медленная песня. Девушка поет о любви, и Оикава вообще перестает слушать окружающий мир. Прошлой осенью Иваизуми кое-как играл на гитаре. Всего пара песен, но Тоору нравилось слушать его игру. Иногда они напевали что-то вдвоем, и получалось чертовски фальшиво и опять же про любовь. Оикава смеялся и говорил, что им спокойно можно на большую сцену с такими голосами. Хаджиме закатывал глаза и просил не нести чушь хотя бы иногда. Сейчас он жалеет, что не записывал голос Иваизуми. Из выпотрошенной груди рвется что-то глупое и детское, обидчивое и мятежное. Тоору очень скучает. Понимаете? Слишком сильное это его очень. Куроо только изредка молча трогает его за запястье. У него вечно всезнающее лицо и внимательный взгляд. Тоору это не удивляет, если честно. — Ты сегодня вообще ел? — интересуется Бокуто и несколько раз тыкает в его спину пальцем. Оикава уверен, что да. Он просто не чувствует голода последние несколько дней, но Куроо слишком часто и слишком много разбрасывается едой в их общей комнате, так что хочешь не хочешь, а поесть успеешь. — Сожрал мои хлопья, — недовольно откликается Тетсуро и вертит в руках пачку с творогом. — Это был я, — говорит Бокуто, — возьми лучше йогурт, иначе один будешь это есть. — Так за меня, значит, уже двое едят, — Куроо закатывает глаза, но его голос совершенно не звучит недовольно, — какой йогурт? У Оикавы аллергия на бананы, ты ненавидишь чернику. — Ой, да отъебись, как будто тебе жалко хлопья, — Бокуто лезет за еще одной упаковкой йогурта и чуть не переворачивает на себя всю полку с молоком, — клубника? — Окей. Оикава смеется и говорит, что такими темпами они точно пойдут домой пешком. В итоге денег они действительно тратят больше, чем Тоору хотелось бы. Он ворчит, что в этом месяце платил уже дважды за продукты и что так дело не пойдет. Бокуто оглушительно смеется и предлагает зайти в какой-то магазинчик. Он говорит, что там, вроде, все очень дешево, а ему ну очень нужны пластыри и ножницы. (а еще шнурки и настольная лампа, добавляет Куроо, когда Котаро исчезает среди огромных стеллажей) Они тратят практически час на бессистемное хождение между полок со всякой мелочью. Оикава около семи раз напоминает себе, что денег у него на всякую хрень нет и едва отлавливает Куроо в отделе с брелоками. — Пошли, — говорит Бокуто. К пластырям и ножницам он покупает жвачку и клей. — Не смотри на меня так, — он закатывает глаза, когда расплачивается на кассе, — все любят тратить деньги на бесполезную херню, принцесса. Не ври себе. — Господи, лучше бы ты еды купил, придурок, — Тоору закатывает глаза. — Завидуй молча, — Бокуто засовывает жвачку в задний карман джинсов. Он либо сожрет её до возвращения в общагу, либо забудет и постирает с ней джинсы. Третьего варианта Оикава не наблюдает уже четыре года. Тоору привык обращать внимание на всякие мелочи и ерунду, потому что никогда не знаешь, где все это может пригодиться. Мелочи — святая благодать. Но почему-то именно сейчас он стал замечать, сколько всего он пережил с Иваизуми в этом городе. Этот город — переулки, улицы, полные людей, — заполнен их смехом, ворчанием и историями. Разбитые костяшки. Слишком острая лапша. У Иваизуми топорщатся волосы от того, как Оикава ерошит их и смеётся. Это всё было легко. И так же легко это всё растворилось — в настоящем, где Куроо вместо Иваизуми следит, помыл ли Оикава посуду. Легко — самое правильное слово. Только у боли нет веса. Тетради, которые они купили перед началом года и потеряли в первый же учебный день из-за собственной глупости, крыши гаражей и высоток, где дышалось так свободно и глубоко, где играть на гитаре казалось самым правильным решением в жизни, полки с чипсами (Оикава ненавидит острое, зато любит Хаджиме) и три упаковки уже у них, бессонные ночи с каким-то глупым фильмом про любовь, не та пачка макарон, купленная на последние деньги, первая сигарета на двоих просто на слабо, осенняя ночь во дворе на лавочке с бутылкой дешевого алкоголя и детскими-пьяными-откровенными разговорами. Оикава вроде помнит все это, потому что это было недавно. Но он смотрит на тех них, которых в итоге не случилось, и думает, что это как те фильмы, которые смотришь в детстве. Вроде бы родное-свое-вечное, но вот ты вырастаешь и внезапно эти актеры уже никогда не играют в одном сериале и даже не общаются. Момент единения произошёл — и прошёл товарняком с шумом куда-то дальше. Ему смешно. До лающей пустоты в груди смешно. Он помнит, но имеет ли это хоть какое-то значение? — Я заебался тащить покупки, — ворчит Бокуто. На часах уже одиннадцать, и если они не успеют к закрытию общежития, придется (как всегда) лезть либо в окно, либо звонить Дайшо. (Сугуру, конечно, поорет-поорет, но пустит за пачку сигарет и утренний завтрак, потому что это в его натуре) — Я покупал все это, так что молчи вообще, — возмущается Тоору. Стабильности не произошло. Произошла нестабильность. Ничего нового, сказал бы Иваизуми и усмехнулся. Но Хаджиме тут нет, да и был ли он у Оикавы — хороший вопрос. Номинально, наверное, да. Об этом как-то думать не особо хочется. Но, если честно, Тоору бы все отдал за то, чтобы Иваизуми хоть как-то, но был. Отдал бы место в университете, отдал бы плед мамы, который таскает с собой уже несколько лет подряд (мама умерла давно, но осадок, какой-то едкий, похлеще кислоты, разъедающей кости, остался), отдал бы свое настоящее, лишь бы Иваизуми просто был. Он бы тогда отмотал время. Вернулся бы и пересмотрел-переслушал-передышал Иваизуми. Он бы опять ходил на крышу его многоэтажки по ночам и слушал его хриплый голос. А в будние дни выискивал бы глазами окно Хаджиме (пятый этаж, ветви по стеклу скребут, с вечно открытой форточкой, потому что к двадцати Иваизуми как-то наловчился курить) и открывал дверь в его квартиру своими ключами. Ждал бы его ноябрьскими вечерами по субботам, когда тот приезжал на своем темно-синем мотоцикле (отцовский, с расцарапанным бензобаком) и звал погулять по городу, даже если холодно так, что ломит кости, а общежитие закрывается через пятнадцать минут и надо бы гнать быстрее туда, а не с Хаджиме на окраины. (они дружили двадцать лет, из которых Оикава был влюблен, наверное, лет пять, и все рухнуло за одно сообщение) — Хорошо, что пятница, — довольно выдает Куроо. Темно так, что неоновые вывески магазинов неприятно режут по глазам. — Мне завтра на работу, ничего не хорошо, — говорит Тоору и перекладывает пакет в другую руку. У него вибрирует телефон, и это, скорее всего, Даичи названивает. Кажется, у них был совместный проект, про который Оикава благополучно забыл с неизбежными и бесконечными подработками. — Да и вообще, Куроо, ты ничего не делаешь, так что не тебе тут возникать, — добавляет Бокуто и улыбается. — Я хожу на тренировки, — Тетсуро возмущенно цокает языком и фыркает. — На них все ходят, с добрым утром. — Ага. Потому что волейбол, вроде, наш профиль, — добавляет Оикава. Ему нравится вести себя так, словно его собственный центр оси не сдвинулся куда-то резко вправо настолько, что дышать больно. Иваизуми проходит в медицинскую школу, куда и хотел всю свою жизнь. У Оикавы почему-то никак не проходит. Потому что ну честно, он остался на обочине дороги со вспоротой грудиной и обнаженным сердцем, а Хаджиме уехал на своем мотоцикле в светлое будущее. Переехал на своём этом мотоцикле его вдоль и поперек. Радуйся жизни, Тоору, теперь ты свободен. Тогда почему он не может? Красивая картинка. — Может, сразу к Дайшо пойдем, — начинает ныть Бокуто, и Оикава с ним согласен. Они не успеют, вот никак не успеют. — Сам ему звони, — Куроо делает вид, что разглядывать в темноте окружающие предметы самое то. — Вот и позвоню. — Заебали спорить, я ему сам позвоню, — прерывает их Оикава и останавливается на перекрестке. Все просто. Хаджиме умел влюблять в себя людей одной улыбкой, даже если и не знал об этом. (— А я люблю тебя, — говорит Тоору и неловко смеется. Чешет кончик носа и совсем не ждет ответа. Ладно. Ждет. Ждет так, что даже воздух становится горячее и жжет руки. Взгляд Иваизуми тоже обжигает, потому что он молчит и просто смотрит. И не отвечает ни в тот день, ни через полгода. Но эта недосказанность-недовлюбленность-недружба хотя бы не мешала им целоваться и спать на одной кровати; может быть, в этом и заключалась их бесконечность) Оикава вообще-то помнит, что это было ровно на этом месте, когда они случайно разбили витрину у какого-то магазина и бежали как ненормальные, а ветер бил им в лицо. И вспоминать обо всем этом — как ковырять незажившую рану. Она, конечно, затянется со временем (интересно, сколько еще ждать), но что-нибудь уродливое, типа шрама, обязательно останется. Оикава вытаскивает телефон и начинает искать номер Дайшо, пока Бокуто и Куроо продолжают препираться о чем-то бессмысленном. От этого становится легче дышать, если честно. Тоору говорит себе: мир не может вертеться вокруг одного человека. Не может. Не должен. И вертится. Потому что от Иваизуми остались не материальные вещи — лекционные материалы, целый альбом фотографий и пустая банка из-под маслин, которую почему-то Оикава не решается убрать, — а фантомные. Память — страшная штука. Это все какие-то идиотские скелеты в шкафах. Они не горят и не желают биться стеклом под ногами. Самое смешное, что Иваизуми так ничего и не признал. Он говорит мне не нравятся парни, Тоору, и Тоору стискивает зубы и отворачивается от воспоминаний. Потому что блять, Хаджиме, тогда зачем ты меня поцеловал? Голос и интонации Хаджиме бьются в его голове далеким прибоем почти что вне сознания. Каким-то чертовым непрекращающимся рефреном. Так надоедливо и дико, что Тоору поджимает губы и трясет головой. — Чур я сплю в гостиной, — говорит Куроо так быстро, что Оикаву прибивает теплым течением к берегу нормальностей. — Эй! — кричит Бокуто на всю улицу. Тоору морщится. — Ты там спишь каждый гребаный раз! Это несправедливо! — Заебал со своей справедливостью, радуйся, что я ему лицо еще не разбил, — кривится Куроо и каким-то совершенно идиотским жестом поправляет челку. Оикава закатывает глаза. Модель хренова, боже. — Пошли, — говорит он и убирает телефон. Дайшо, как и ожидалось, особого энтузиазма не проявляет, но и не прогоняет. Он вообще редко себя ведет по-взрослому. Тоору думает, что это как раз потому, что взрослого и колючего в нем слишком много. Улицы такие узкие, что приходится жаться к стенам и осторожно переступать через лужи. Небо такое черное, что даже Куроо перестает ворчать. У Дайшо в квартире как всегда чертова жара и слишком накурено. Оикава морщится и бросает свою куртку прямо на пол, потому что откровенно не помнит, где здесь вообще можно повесить куртки. Сугуру кривится и говорит, что места в холодильнике завались. Бокуто отправляется на кухню и через три минуты кричит, что сейчас же пойдет за кофе. — Ты уже купил чертов клей и жвачку, — недовольно говорит Куроо, — блять, Дайшо! Почему мое полотенце у тебя? — Радуйся, что у тебя свое личное полотенце, — бросает Сугуру, — и не вздумай завтра взять мой лак. Любой из вас, ясно? Оикава смеется. Дайшо жалуется на препода по английскому и говорит, что переведется нахрен. Тоору думает, что стоит ему помочь с домашкой, потому что у Сугуру вроде как экзамен через две недели, а у Оикавы высший балл. Он вытаскивает из сумки шоколадный батончик и кладет рядом с Дайшо. Тот криво улыбается, как лезвием ведет по коже. — Иваизуми? — говорит тот и потягивается. Просто говорит и все. Куроо обычно молчит и трогает его за запястье, но выражение лица у него непривычно мягкое. Он молчит, но лучше бы говорил. В конце концов, Оикава ненавидит, когда с ним обращаются как с раненым животным. — Ага. Тоору никогда не говорил, было у них хоть что-то с Иваизуми или нет (потому что он так и не понял, что это было), но Сугуру не слепой. Придурок — да. Но не слепой. — Я в душ первый, — говорит Куроо, — раз уж Бокуто помчался ночью неизвестно куда за кофе, я первый. — Просто свали уже, — просит Дайшо раздраженно. Стучит ручкой по столу и что-то произносит одними губами. Тоору уходит искать футон, пока есть время до возвращения Бокуто (и Куроо в каком-то смысле). Он думает выставить Куроо из второй комнаты к чертовой матери, но слушать их ругань с Сугуру с пяти утра хочется вдвое меньше. Иваизуми оставил здесь прошлой зимой перчатки и все говорил, что однажды заберет. Не забрал их, зато забрал слишком много других вещей. Слишком. — Иваизуми приедет в декабре за остатками одежды и книг. Мы хотели сходить в кафе, ты с нами? — говорит Дайшо и неосознанно мнет в руках краешек тетради. В горле встает чертов ком, а в груди разрастаются чертовы кусты с шипами. — Не знаю. Завал на работе. Да и по учёбе хвостов нахватал, я хуже Наруто, — улыбается Оикава и расстилает футон. Это не "не пойду". Это не "конечно, хочу увидеть его". Ему хочется узнать, почему люди расходятся так быстро и легко. Ему хочется узнать, почему они разошлись так быстро, как будто все в порядке вещей. так получилось. так получилось. так… Почему? За семь месяцев он чувствовал себя попеременно то счастливым, то раздавленным. Иногда все вместе, и это смешно, потому что любовь, вроде, не такое с людьми должна делать. Дайшо кивает и возвращается на кухню. Окей. Оикава плохо переносит отсутствие Иваизуми и бесконечно сброшенные звонки. В груди рябит бесперебойное отчаяние, словно он собирается разбежаться и нырнуть вниз с козырька двадцатиэтажки. Если долго и часто повторять Иваизуми Хаджиме про себя, то имя потеряет всякий смысл и станет безликим пятном в его памяти. Тогда он сможет забывать, что его имя означает — что всегда означало. Оикава, по крайней мере, на это надеется. — По лицу вижу, — Куроо хлопает его по спине, — что думаешь какие-то гадости. Вали в душ, пока Бокуто не объявился. — Когда у тебя волосы мокрые, ты не на кошку похож, а на крысу, — Тоору закатывает глаза. — Вот же засранец, — ворчит Тетсуро, — в следующий раз за обед сам платить будешь. — Ага, обязательно. Если бы вдруг кто-то спросил, с чем у него ассоциируется Хаджиме, он бы, наверное, сказал, что с кузнечиками и птицами. Потому что стоял июль (восемнадцатое, семь вечера и чертова жара пробиралась под кожу инъекциями), когда Иваизуми уехал. Он просто уехал и даже не сказал об этом. Только написал я прошел в Беркли. Тоору проглотил немое иди к чёрту, я заслуживал узнать это не так и написал что-то вроде «поздравляю, хорошей учебы». Может, однажды они столкнутся где-нибудь на улице в декабре или наоборот в США, когда у Оикавы начнется стажировка. И ему страшно подумать, что они не узнают друг друга. Бокуто на кухне заваривает кофе и предлагает Оикаве присоединиться. Тот смеется и говорит, что окей, давай, почему нет. Куроо ищет в их пакетах что-то вроде мясного рулета, и Тоору устало улыбается, потому что эти ребята тоже входят в привычку. — Ты потерял наш мясной рулет? — восхищается Бокуто. Он стоит с ножом в руке и выглядит слегка странно. — Положи мой нож, — скучающе говорит Дайшо и продолжает что-то решать. — Да вот он, — недовольно бормочет Тетсуро. Тоору вытирает волосы полотенцем и просит залить ему побольше молока в кофе. — Я живу с тобой три года, ты думаешь, что я не в курсе, как ты кофе пьешь? — интересуется Куроо. Оикава закатывает глаза и говорит, что кто знает, может, он спутает его кружку с кружкой Дайшо. Тетсуро, кажется, собирается всерьез обидеться. До часу ночи они сидят на кухне, и что-то больное под ребрами немного успокаивается. В конечном итоге мало что меняется, если об этом говорить. И если не говорить — тоже. Оикава переодевается и залезает под одеяло. Дайшо остается сидеть на кухне с сигаретами, английским и Куроо, и выглядит слишком взъерошенным и потерянным. Тоору вспоминает, как Иваизуми засыпает под песни какой-то иностранной певицы. Не той, которая исполняет песни под гитару, но все равно про любовь. Грудь сдавливает что-то горячее и мешает дышать. Он в порядке. Он в порядке. Он рано или поздно будет в порядке. Оикава закрывает глаза и думает, что ему просто нужно повторять его имя чаще, чтобы оно быстрее обесценилось, и дыра в его груди перестала расти. Чтоб она неровно затянулась и стала простым напоминанием: любовь способна ранить. Оикава выдыхает и слепо зовёт: Ива-чан. Иваизуми. Иваизуми Хаджиме. (Хаджиме — если ты начало, то почему же стал моим концом?)