Между пятью и утром

- Оботрись, - негромко сказал Ривай, прервав предрассветную тишину хриплым от молчания голосом. Опустившись на край постели под скрип натруженных досок, он вложил в ладонь Ирвина влажное полотенце, загнул чужие пальцы в кулак, для верности подержал их пару секунд и отпустил. Как только пропало давление, те безжизненно разжались обратно. С головой укрытый Ирвин лишь лениво зевнул, не открывая рта; короткое указание казалось гулким и далеким, словно действительность пыталась достучаться сквозь глубокий-глубокий сон. Только Ирвин был уверен, что не спит: слишком реально чувствовалась тягучая усталость в теле; мышцы приятно занемели, от любого движения руки дрожали хлипким студнем, спина гудела, а искусанная шея ныла, намекая, что ближайшие дни придётся ходить с застёгнутым под горло воротником. Думать о результатах ночи не хотелось, впрочем, обо всем остальном тоже; мысли ворочались медленно, с тяжкой неохотой, как сточенные до гладкости камни, и самое милосердное к себе самому, что можно было предпринять - дать телу немного времени на восстановление. Все-таки годы не те, чтобы предаваться удовольствиям ночь напролёт и рассчитывать на свободу от последствий. Как говорится, за все хорошее приходится платить. Только на Ривая почему-то такой порядок жизни не действовал. Он никогда не испытывал ни жалости, ни понимания к вялому состоянию, неизменно венчающему долгое занятие любовью, этот раз не стал исключением. Довольно резво, будто умудрился сохранить достаточно энергии, он привёл себя в порядок, раздобыл воды и устроил умывальник из таза на табурете. И сна у него не было ни в одном глазу, аж зависть брала. Хотя, может, лет шесть назад Ирвин тоже не стал бы отлеживаться и не чувствовал бы себя после такого марафона выжатым досуха. Вздохнув, он незаметно потерся щекой о подушку, расчесывая проклюнувшуюся щетину. Наверное, старость заключалась в том, чтобы списывать на нее бессилие, дурной характер и упёртость. Ирвин честно старался не злоупотреблять такими приемами, но этот раз счёл достойным редкого исключения. Нужно же было когда-то пользоваться преимуществом, заработанным годами. С чистой совестью и надеждой на покой он проигнорировал затянувшуюся тишину и с наслаждением приготовился нырнуть обратно в послеоргазменную негу. Усталость обещала скорый сон, но болезненный тычок под рёбра оказался быстрее. Видимо, показательное бездействие Ривай принял на свой счёт; Ирвин почувствовал, как сбоку прогнулся матрас, и почти сразу услышал настойчивый голос, гораздо ближе, чем в первый раз. Ривай наклонился: - Слышишь, что я говорю? Оботрись, пока не засохло. Ирвин продолжал молчать. - Ты не спишь, мы оба это знаем, заканчивай разводить цирк, - Ривай недовольно цыкнул, но тыкать больше не стал, даже одеяло с головы не сдернул, только вздохнул и, понизив голос, припечатал. - Ирвин. Хватит. После такого притворяться дальше казалось бесполезным и даже каким-то глупым занятием. Ирвин не готов был признаваться вслух, но про себя вполне мог подтвердить, строгий тон и укор в ребячестве действовали на него уличающе, будто он нагло отлынивал от обязательных дел. А Ривай при необходимости умел проявлять недюжинную настойчивость, особенно в вопросах гигиены, и, конечно, знал, что и когда сказать, чтобы надавить на верные рычаги. - Я слышу, но хочу отдохнуть, дай мне десять минут, - не открывая глаз, обреченно пробормотал Ирвин, сделал над собой усилие и сжал в кулак мокрое полотенце, показывая, что тело тоже под слабым, но контролем. И хотя короткий укол боли безвозвратно нарушил приятную невесомость, вернув телу вес и ощущение реальности, все равно хотелось растянуть на подольше ленивый момент, насладиться истомой и душным уютом под одеялом. Там было темно, дышалось тяжело, влажный воздух пах свежим потом и густым мускусом, но дискомфорта или неприязни такое сочетание не вызывало. Ривай, на удивление, не стал допытываться дальше. Опять скрипнула досками кровать, Ирвин ощутил легкое касание голой кожи кончиками пальцев, но на этом все закончилось. Ривай поднялся, завозился рядом, переставляя что-то на столе, наверное, собирал разбросанную по полу одежду, ремни и прочие мелочи. Вчера было не до аккуратности. Бурная ночь невинно началась с приветственного кивка в общей столовой посреди позднего ужина, а пролетела сумбурным отрезком времени, четко из которого запомнились первые страстные объятия за закрытой дверью спальни и обессиленное падение на сбившиеся простыни меньше получаса назад. До того, как спрятать лицо в складках одеяла, Ирвин приметил стрелку настенных часов, которая почти достигла пяти и значила – на отдых осталось немного. За жалкие три часа до подъема точно не выспаться, а те несколько раз, когда они с Риваем вырубались в течение ночи, совершенно не дали результатов. По-хорошему, после муторных военных совещаний стоило остаться в столичной гостинице, спокойно отдохнуть и со свежими силами вернуться в корпус завтра, взамен того, чтобы гнать лошадь по лесу до позднего вечера, рискуя наткнуться на шайку разбойников. Но вместе с тем пришлось бы принять приглашение на прием одного влиятельного господина из гильдии торговцев, который последнее время делал хорошие скидки на провизию. Вечер обещал быть длинным, скучным и помпезным. Просто не явиться было чревато, но развлекать других гостей рассказами о героических походах за стену Ирвин не испытывал никакого желания: весь запас вежливости он истратил в предыдущие дни. Поэтому, сославшись на неотложные дела, он выехал сразу, как официально объявили об окончании совета. И, что уж врать, после случившегося незадолго до отъезда мысли занимал один Ривай. Неизведанный раньше Ривай, с тонкими, жесткими пальцами, наливающимися тяжелым свинцом глазами, острым во всех отношениях языком. Ирвин все думал, как бы поскорее оказаться с ним рядом и невзначай дотронуться до запястья, встретиться взглядами. Или ни к чему касания, достаточно просто стоять рядом, иметь возможность посмотреть через плечо и увидеть знакомый силуэт. Ещё недели назад Ирвин не осознавал в себе настолько сильной привязанности, которая, едва оформившись в ясную мысль, превратилась в полузабытое с отрочества чувство влюблённости. Оно, не спрашивая разрешения, ударило в голову, казалось неловким и крайне неуместным. Ирвин чувствовал себя подростком, застигнутым врасплох собственным сердцем, глупо мечущимся из крайности в крайность. И ещё неизвестно, что в итоге обернётся худшим: зависимость, грозящая развиться в болезненные отношения, или былые злые конфликты. Последние месяцы у них с Риваем выдались особенно тяжелыми в плане взаимопонимания. На разведку тогда много чего навалилось. В первом весеннем походе погиб приближённый к Ирвину капитан и несколько его помощников, пришлось экстренно назначать новый состав, – близилась следующая вылазка за стену. Ривай – единственный из рядовых, кто знал о построениях и тактике не меньше умершего – наотрез отказывался принять должность, сколько Ирвин ни пытался его уговорить. Взять командование обезглавленного отряда было некому, вводить в курс дела непроверенного человека - слишком долго и опасно. Время поджимало. За последние полторы недели перед второй вылазкой выбора вообще не осталось, поэтому, несмотря на нежелание Ривая, Ирвин уладил бумажные дела в столице и поставил его перед фактом. С того момента их отношения, с натяжкой и поправкой на устав называвшиеся дружбой, скатились в нечто вроде холодной войны. Конечно, Ирвин знал причину, по которой Ривай был против: мало кто добровольно захочет нести ответственность за жизни и смерти других людей. Страх облажаться – обычное дело, но если последствием твоей ошибки может стать смерть товарища, с которым ты тренировался, ел и спал бок о бок, каждое решение, каждый шаг обретает новый смысл. Хотел ли Ривай обременять себя таким тяжким грузом? Нет. Был ли он готов? Ирвин считал, что да. С первого дня на посту командующего он знал, что Ривай будет стоять рядом с ним, вне зависимости от обстоятельств. В его голове назначение в капитаны было закономерным событием, всего лишь пунктом плана, обязательным к выполнению. Жизнь Ривая была ценнее жизни рядового, это требовало подтверждения званием. К тому же, повышение уменьшало разницу между их чинами, Ирвин знал, что завистливые языки болтают про Ривая гадости, знал, что военный совет подозрительно смотрит на его фактический статус правой руки командующего, что некоторые капитаны оскорблены вниманием к мнению наглого рядового. После второго похода, размышляя о той ситуации и своём желании во что бы то ни стало сделать Ривая капитаном, Ирвин понял, что не досчитался ещё одной причины: где-то глубоко в душе он хотел, чтобы Ривай разделил с ним тяжелую ношу ответственности за смерти других людей, чтобы понял его. Это оказалось внезапным откровением, как гром среди ясного неба. Ирвин стыдился эгоистичного мотива и надеялся, что Ривай не видел в его решении лишь личного расчета. Но как бы там ни было, после того как на стол Ирвина легли два заключения о смерти из отряда Ривая, и тем же вечером он увидел печать пустоты в его глазах, стало неуловимо легче. Они стали на шаг ближе друг другу. И намного, намного дальше. Зависшее в воздухе напряжение можно было трогать голыми руками. Шарахалась даже непробиваемая Ханджи, в кои-то веки не рискующая выпытывать детали ссоры. Ирвин терпеливо пережидал, надеясь, что когда-нибудь, через месяцы или годы, если никто из них не успеет умереть, все вернётся на круги своя. В итоге, спусковым крючком послужила сущая мелочь. Ирвин всего-то вызвал новобранца, который оказался членом нового отряда Ривая, разбираться с отчётами наблюдательных групп, залежавшимися из-за недостатка времени и сил. Как оказалось, тем же днём Ривай собирался устроить общий внеплановый тест на выносливость. Не увидев на полигоне своего человека, он как с цепи сорвался, и, предусмотрительно выставив рядового из кабинета, в красках и крепких эпитетах достойных самых злачных мест Марии объяснил Ирвину, насколько не любит отсутствия подчиненных на тренировках. Потом, когда узнал, зачем потребовалась помощь, степень бешенства дала новый виток, Ривай не упустил возможность упрекнуть Ирвина своим назначением и кучей навалившихся отрядных дел, которые не давали ему помогать с бумагами как раньше. Дальше пришло время вспоминать совсем старые обиды, чем не преминул воспользоваться и сам Ирвин. Орали они друг на друга как никогда прежде, окна в кабинете звенели, снаружи затих привычный для разгара дня гомон, никто не решался вмешаться в их выяснение отношений. Под конец, со злости, Ирвин уже хотел влепить дисциплинарное за пререкания, но, сделав один-единственный неловкий шаг, как в нелепом театре, споткнулся о загнувшийся ковёр и полетел прямо на распаленного ссорой Ривая. Закончилось все непредсказуемо, но крайне приятно, и в какой-то степени закономерно. Ирвин никогда бы не подумал, что в зрелом возрасте опустится до драки, а затем злой дрочки чтобы сбросить напряжение. Оказалось – очень даже зря. Перехватив поудобнее полотенце, он неохотно вынырнул из-под одеяла на сумрачный серый свет, оставляя в темноте приятные и не совсем воспоминания, затем устроился щекой на подушке и сыто зевнул уже по-нормальному, едва не вывернув от усердия челюсть. Тело покалывало, вязкая удовлетворенность свернулась плотным клубком в груди; было незамысловато хорошо. Настолько, что Ирвин не мог вспомнить, когда последний раз испытывал то же самое спокойствие, замешенное с блеклой из-за усталости радостью, чувством безопасности и доверием к кому бы то ни было. Уши до сих пор были заложены от последнего оргазма, дыхание невольно углублялось, становилось долгим и размеренным. Поведя плечами, Ирвин моргнул несколько раз, отгоняя мутную пелену с глаз вместе с подступившей сонливостью. - Ирвин, оботрись, - повторил Ривай, но, поддавшись утренней атмосфере, понизил голос, почти прошептал, наполняя обыденные слова чётким оттенком интимности, щедро сдобренным естественной хрипотцой. В голове Ирвина вспыхнули воспоминания о недавних стонах, и сладкое тепло в противовес холоду стеклось к низу живота. Видит бог, не будь он настолько изможден, оно переросло бы в нечто большее. Как назло, словно подстегивая, повернувшись спиной, Ривай наклонился ещё раз, невольно выставляя напоказ ягодицы и темную расщелину между ними, ниже угадывалась округлость мошонки. Ирвина окатила волна душного жара, хотя, казалось бы, чего он там не видел. Подмышки и спина мгновенно взмокли, губы, наоборот, высохли. Коротко облизнув их, Ирвин прикрыл глаза, стараясь дышать так же спокойно, как минуту назад. Его тело если и смогло бы достичь очередной разрядки, вряд ли она бы принесла хоть каплю удовольствия. Усталость брала своё, но головой и сердцем Ирвин хотел урвать себе ещё немного больше и поделиться накопившейся за годы страстью. Делать это с Риваем оказалось легко. Он не отличался мягкостью, податливостью или чрезмерной чувствительностью, не терял головы от шепота на ухо, как женщины, с которыми спал Ирвин, – наоборот, вечно просил заткнуться и не отвлекать. Направлял руки, куда ему нужно, и если ему не нравилось, не стеснялся остановиться и сменить позу. Его искренность не вызывала сомнений; если вздох – то самый глубокий, если взгляд – то обжигающий не хуже пламени, если стон – то ни капли преувеличения. Такая неожиданная открытость ночью, разительно отличающаяся от сдержанности днём, не могла не привлекать. Пребывание в одной постели казалось Ирвину доверием абсолютно нового уровня между ними. Ривай открывал ему неизведанные, скрытые от посторонних глаз стороны себя. Он казался прежним, но неуловимо менялся, хотя Ирвин не смог бы сказать, в чем именно. Ривай до сих пор дерзил, нарывался на строгие разговоры, игнорировал субординацию, но делал это уже по-другому. Их отношения качнулись от более-менее простых и понятных в пугающую неизвестность. - Кончай думать, выглядишь как контуженый. Я чувствую свою вину, - Ривай уверено вытянул полотенце из ослабших пальцев, и только после этого Ирвин понял, что долгое время пялился в одну точку, полностью погрузившись в мысли. Ривай присел на край постели, загородив собой тусклый утренний свет, посмотрел мягко и устало, удобно устроив возле голого бока Ирвина колено. Захотелось прикоснуться к нему, затем провести ладонью от груди до живота, чтобы ощутить горячее тело и упругие мышцы, но Ирвин продолжал лежать без движения, не смея нарушить момент и зрительный контакт. Дыхание невольно замерло, в горле встал ком. Ирвин тяжело сглотнул, попытался сосредоточиться и что-нибудь сказать, но не смог найти подходящего ответа даже на беззлобный подкол, а Ривай все смотрел, не меняя выражения, потом наклонился ближе и, едва касаясь костяшками, отвёл со лба растрепавшиеся волосы. Прикосновение стало последней каплей. Ирвин, не в силах больше выдерживать взгляд, закрыл глаза, отдаваясь воле незатейливой ласки. Голова опустела, словно подчинившись Риваю, мысли закончились. - Не засыпай, - услышал он, и спины коснулось полотенце. Холодная ткань прошлась по пояснице, стирая подсохшие капли семени, затем скользнула ниже. Ирвин невольно зашипел, когда почувствовал давление между ягодиц, после нескольких раз за ночь все саднило, но Ривай, не обращая внимание на недовольство, продолжал своё занятие. - Повернись, - сказал он, закончив, и толкнул в плечо, заставляя перекатиться на бок. Ирвин не стал спорить – после всего, что они делали, стеснение было лишним. Он лениво развалился на спине, закинув руки за голову, и вверил себя уверенным ладоням. Открывать глаза не хотелось, темнота под веками спасала от необходимости куда-то смотреть. Взгляд Ривая пробирал до дрожи, у Ирвина от него частило сердце, он боялся не сдержаться и выкинуть что-то глупое и сентиментальное; прижаться губами к чужим пальцам, задохнуться в конец от накатившего или, ещё хуже, посмотреть в ответ так, что Ривай про него все поймёт. К этому он ещё не был готов, и вообще не знал, наступит ли время, когда такие поступки будут к месту. - Я скажу, чтобы тебя разбудили к завтраку, если сам не встанешь, - Ривай продолжал водить полотенцем по животу, скупыми движениями вытер пах и внутреннюю сторону бёдер. - Постарайся поспать подольше, только закройся, когда я пойду. - А ты не собираешься спать? - нахмурился Ирвин, не открывая глаз. - Собираюсь, но не здесь же. Ирвин, наконец, посмотрел в лицо Риваю. - Почему? - просто спросил он до того, как решил, стоит вообще открывать рот или нет. Ответом послужила вопросительно поднятая бровь. - То есть, никого не должно смутить, что я выхожу утром от тебя? Ирвин, очнись, ты сам сказал, что об этом... - Ривай обвел пальцем одежду, развороченную постель и их двоих. - ... никто не должен знать. Кивнув сам себе, Ирвин досадливо потёр переносицу. Он имел в виду другое, подумал, что Ривай не хочет остаться по каким-то своим причинам. И совсем забыл, что их совместные ночи кому-то ещё нужно объяснять. Обычно потрёпанный вид и усталость воспринимали как последствия работы. Раньше офицеры ещё могли похабно шутить, что Ирвин заездил подчиненного, но к тому моменту, когда это действительно стало правдой, подобные разговорчики прекратились. - Может, останешься ещё ненадолго? - не особо надеясь на что-то, попросил он, перевернулся на бок и все же положил на колено Ривая ладонь, тот перехватил её и сжал своей. - Ты до сих пор не все? Ирвин отрицательно покачал головой, бездумно погладил выступающую косточку указательным пальцем и вздохнул. Накатившая волна чувственности немного отступила, ещё больше чем опасался сделать что-то глупое, он хотел, чтобы Ривай остался. Без него сразу станет неприятно пусто, Ирвин прекрасно помнил ощущение после их совместных ночей и пробуждений порознь, как будто чего-то очень не хватает. - Да кто спросит, почему ты спал у меня? Такое в первый раз, что ли? - сказал он, на что Ривай криво ухмыльнулся и метким броском запустил полотенце в самодельный умывальник на стуле. - А если и спросят - мы обсуждали новости с совещаний. - Ага, так обсуждали, так обсуждали, что кровать начала скрипеть, - Ривай закатил глаза. - У тебя нет ни стыда, ни совести. Иногда ведёшь себя как какой-нибудь сопляк. - Всякое бывает, - не стал отрицать Ирвин, подтягивая вниз не сопротивляющееся тело. Когда ему удалось выпрямить чужие ноги, Ривай оперся локтем о подушку рядом с его головой и накинул на них обоих одеяло. - Не думай, что я останусь тут до утра, - непреклонно сказал он. - Как только ты уснёшь, я уйду и закрою тебя сам. - Хорошо, - Ирвин опять согласился, дожидаясь пока Ривай уляжется, чтобы устроиться поудобнее. Говорить ему, что утро уже наступило, он решил лишним.