Призраки Питтсбурга

Бывают дни, когда Брайану кажется, что весь город населен призраками. Давно отзвучавшими звуками торопливых шагов, отпечатками далеких образов, отголосками прошлых, так и не прожитых им жизней. Разговорами, смехом, шепотом, звучащим как далекое эхо. Мельканием силуэта, который дразнит доступностью, а затем, при пристальном взгляде, дробится, рассыпается на хрупкие осколки, на мелкие снежинки. То, что давно минуло и никогда, никогда не повторится. Падающие хлопья снега «дарят» тупую головную боль, злость и раздражение. Бьющие прямо в лицо мелкие, холодные и липкие комочки вызывают лишь желание напиться. И торопливо глотая виски в «Вуди», а затем, размеренно, уже никуда не торопясь, целенаправленно напиваясь в «Вавилоне», Брайан словно несется вперед, пытаясь прогнать, уничтожить, убить всех призраков, которые приходят каждый год в одно и тоже время, день, месяц, снегопад. Те же запотевшие темные окна, тот же гул на танцполе и возле бара, те же похотливые глаза и руки, те же пустые разговоры ни о чем. «Вавилон» примет, распахнет гостеприимные объятия для любого. Шумное и надежное пристанище. Разгул наркотиков, жаркого секса, невысказанных желаний, похороненных в очередной безымянной заднице разочарований. Становится легче, а еще появляется надежда, что завтрашний день кроме жестокого и выматывающего похмелья, не преподнесет никаких сюрпризов. Что все, что должно пригрезиться, будет именно сегодня. Мелькание светлой макушки в кафе, где он пытается, преодолевая тошноту и ощущение мерзости во рту, пить кофе. Эхо легкого и тихого, почти невесомого смеха в подворотне за клубом. Но резко обернувшись, он знает, что в темных, неосвещенных углах – мрак и запустение. И только ветер равнодушно и гадко смеется над глупцом, пытающимся поймать ушедшие дни и часы. - Майки! Алло! – Брайан пытается дозвониться другу. Он вдруг понимает, что несколько переусердствовал с алкоголем и просто не сможет дойти до дома. - О!… Брайан? Три часа ночи. - Ты должен заехать за мной, кажется, я здорово набрался, – Брайан пытается шутить, но мелькание белых хлопьев перед глазами становится до жути невыносимым. - Брайан, я только заснул. Хантеру снова было плохо от нового лекарства. Бен в другом городе. Я совершенно вымотался. Знаешь, давай я вызову тебе такси. А может, ты дойдешь пешком, заодно и проветришься? – голос друга становится тише. Кажется, Майк просто засыпает с трубкой возле уха. - Ты хочешь, чтобы меня кто-нибудь изнасиловал? - Не выдумывай! Скорее уж ты… - голос прерывается, и идут гудки. Брайан чертыхается, неточными движениями пытаясь втолкнуть телефон в карман узких джинсов. Главное - не смотреть по сторонам, где в усиливающейся метели тысячи снежинок, кружась, превращаются в далекий, легкий и призрачный образ, который, то исчезая, то появляясь снова, но, не меняя своего направления, преследует его до самого дома. Призрак ушедших лет, исчезнувшей жизни. И ввалившись в лофт, стянув непослушными руками, разбросав гордость дизайнерского мастерства и фантазии прямо у порога, прошлепать босыми ногами до душевой, и, встав под горячие и жалящие струи, смыть с себя остатки воспоминаний. Смыть, уничтожить жалость к себе, мысли, мешающие спать спокойно. Смыть, стереть, не думать. И упав на огромную кровать, слабой пульсирующей ниточкой уже трезвеющего разума, не уничтоженного ни алкоголем, ни горячим душем, ни спасительным трахом в темной комнате клуба, вспомнить: время и месяц, и этот снег. И день. Тот день, когда он провожал Джастина в чужой город. День, когда глядя в лицо своего возлюбленного, благословлял его на другую жизнь. Своими поцелуями, полными невысказанной мольбы, неосуществленных желаний, так и непроизнесенных слов. Прикосновениями, полными такой любви и тоски, что их последний секс стал похож на прощание, прощание для них обоих. И сейчас, лежа на этой кровати, глядя пустыми глазами в темноту за окнами, а затем, уткнувшись разгоряченным, мокрым лицом в синий шелк подушки, снова и снова видеть: его распахнутые глаза, его слезы, его несказанное «прости». Эти четыре года он честно старался жить на полную катушку. Работа - до темных кругов под глазами. Развлечения, алкоголь и горячие парни – до зубовного скрежета, до отвращения, до отчаянной скуки. Общение с друзьями – по минимуму, телефон стал лучшим другом. На все вопросы отвечать: «У меня все отлично». Смотреть в глаза Майки и видеть там другого человека, который старается справиться с депрессией Хантера, который знает наизусть все названия препаратов, принимаемых Беном, который в курсе всех видов лечения ВИЧ-инфекции, и при встрече, после дежурной фразы: «Как дела?» первый начинает рассказывать о своих любимых мужчинах. Преодолевая пустоту вокруг себя, покрываясь коростой отчаяния, стараясь справиться с одиночеством, бодро разговаривать по телефону с Джастином. Называть его: «Мой великий художник», шутить в ответ на его шепот: «Я скучаю», переводить разговор о личном на его творчество, ломать себя, корежить, дрожать нутром, но никогда, никогда не говорить: «Скучаю тоже». Побросав в сумку минимум вещей, ближайшим рейсом вылететь в Нью-Йорк, неся на своих плечах пыль и уныние маленького Питтсбурга, ворваться на выставку, провидимую тем или иным художественным центром или галереей. Увидеть его картины, и на каждой из них увидеть себя. Молча ликовать, что по-прежнему не потерял дар читать их, словно открытую книгу. Заметить его внимательный, влюбленный, немного обеспокоенный взгляд, запечатленный в сердце навсегда, и небрежно бросить: «Дела в НЙ, едва вырвался, зашел посмотреть на своего великого художника». Смотреть в любимые глаза, потемневшие от тоски и ждущие чего-то невозможного. Пугающие своим проникновением, своим таким легким и болезненным вторжением в душу. Читающим его взгляды, жесты, слова, молчание, словно книгу. И по дрожащим ресницам понимать, что та история, которую он хотел для Джастина, не рассказывается, что рассказчик изо всех сил пыжится, стараясь сочинить очередную главу, вместо того, чтобы бросить и начать рассказывать новую повесть. Легкую, волшебную, с героями, ведущими равный диалог, без хитрости, безо лжи, говорящих о своем будущем, сознающимися в своих страхах, в своих проблемах. И упав на кровать, диван или на пол, катаясь в животной, рвущей их на куски страсти, ощущая живительное тепло друг друга, ощущая долгожданную близость, вбиваясь, кусая и целуясь, безмолвно шептать: «Устал – до безумия. Тоскую – до боли. Люблю – навсегда!» А Джастин, своими стонами, своими объятиями, своей темнотой расширенных зрачков, отвечает: «Люблю…скучаю…устал». «Брайтин» стоит темный и заброшенный, словно загадочный, заколдованный замок, не подпуская к себе никого. Лишь один раз в год, летом, когда приезжает Линдси с Гасом, он приоткрывает свои заспанные глаза-окна и настороженно улыбается: открытыми и пустыми комнатами, дверями, распахнутыми настежь. Показывая, раскрывая все свои секреты, или почти все. Достаточными, чтобы заинтересовать маленького мальчика и не дать взрослому мужчине почувствовать пустоту вокруг. Поэтому Брайан очень удивлен, когда вдруг, совершенно неожиданно, появляется желание сесть в «Корвет» и по пустому шоссе, на большой скорости, добраться до особняка. Войти, тихо и настороженно, словно боясь спугнуть кого-то. Озираясь на двери, на окна, на комнаты с чувством беспокойства. Пройтись, ведя пальцем по мебели, собирая пыль, стряхивая и снова набирая полные пригоршни серых прилипчивых воспоминаний. Зажечь камин и, опустившись на пол, покрытый ковром, медленно смакуя, словно безумно дорогой виски, предаться воспоминаниям. О временах, когда лгал, о временах, когда притворялся, когда словно маленький мальчик, закапывающий свои нехитрые сокровища в темном, промокшем саду, прятал свое сердце. Пока, наконец, не понял, что намного прекрасней, заманчивей и рисковей отдать его. Не боясь, что разобьют, что потеряют, что затопчут ногами. Первый его шаг к взрослению. Отдать, поделиться, не бояться любить. Огонь в камине и хороший виски быстро находят общий язык. Они согревают его, один отблеском огненных языков на коже, другое огненно вспыхивающим расслабляющим жжением в желудке. Только Брайану кажется, что эти двое, тихо и незаметно сговорившись за его спиной, открыли все двери и окна в его доме. И по едва слышному скрипу паркета, он понимает, что они впустили всех призраков, от которых он надеялся избавиться еще в Питтсбурге. И Кинни, закрыв глаза и ссутулившись, позволяет им это сделать. И, почти задремав, слышит и даже будто видит: легкие шаги, сияющие глаза, звонкий смех, звуки поцелуев и горячий шепот: «Да, да!» Снова стоять в аэропорту Большого Яблока, стараясь не задавать себе вопрос: «Что я тут делаю?» Снова ходить по пустому залу какого-то маленького центра каких-то искусств, безуспешно пытаясь найти кого-то или что-то. Но, не видя не находя, не чувствуя, не ощущая. И уже при втором заходе неожиданно наткнуться на картину Джастина и понять, почему так долго не мог найти ее. На ней нет Брайана, на ней нет Джстина, на ней нет их прошлого, не говоря уже о будущем. Холодные краски, темные линии, которые, сплетаясь и расплетаясь, не рождают ничего, кроме отчаяния, кроме холода и одиночества. Брайан ошарашено смотрит, он ждет объяснений, он ждет, что его «великий художник» подойдет, и, глядя в глаза, объяснит: почему книга под названием «Брайан и Джастин» перестала писаться, почему его картина говорит о том, что все кончено. Но никто не подходит, не берет за руку. Джастина нигде нет. Его квартирка сдается новому жильцу, а студия закрыта. Брайан покупает картину. И вешает ее в лофте. Ему хочется знать, когда, на каком отрезке этих ведущих в никуда линий, они потеряли друг друга. И, стоя перед картиной почти каждый вечер, держа в тяжелом бокале налитый виски, он смотрит и ищет ответы. И, ему кажется, иногда находит их. Но с каждым днем не ответов, а вопросов становится все больше. И когда картина начинает напоминать один большой знак вопроса, когда этот вопрос кричит голосом Джастина: «Почему?», Кинни разворачивает картину к стене и больше не подходит к ней. Все чаще он остается ночевать в «Брайтине». Его уже не пугает множество комнат, где он по-прежнему видит и слышит голоса и быстрое мелькание теней. Он смирился, что прошлое всегда будет с ним, что, несмотря на его желание забыть, призраки придут и напомнят: и бледность шелковистой кожи, и горячий рот, и крепкие объятия мальчишеских рук, и слова, которые он говорил, и которые он не скажет больше никогда и никому. «Я бы дал что угодно, я бы сделал что угодно, я бы стал кем угодно, чтобы ты был счастлив». В начале апреля, когда весенний воздух напоен свежими, будто оттаявшими ароматами, хранившимися всю зиму в заснеженном Питтсбурге, появляется желание переехать в «Брайтин» навсегда. И все чаще, задумчиво разглядывая лофт, который много лет был для него словно второе «Я», он понимает, что вырос из него. Что он стал мал ему. Что он, как тесная одежда, мешает свободному движению, свободному дыханию. Мешает его дальнейшему взрослению, его дальнейшему возмужанию. И хотя расстаться с ним тяжело, будто расстаешься со своей бесшабашной юностью, которая как виски пьянила и так много обещала, словно сознаешься сам себе, что все, что происходило здесь, не имело особого смысла. Но, тем не менее, понимаешь, что нужно идти дальше, а не ждать чего-то, что не смогло сбыться тогда и вряд ли сбудется теперь. С помощью Дженнифер он начинает искать покупателя. И, глядя в ее лицо, глядя в знакомые глаза, похожий рот, так же застывающий в гримасе нетерпения, понимает, что принял правильное решении. Что нужно дать свободу всем мечтам, освободить всех призраков, мешающих двигаться дальше, признаться себе, что будущее возможно и без любви, без ненужных воспоминаний и эмоций. Но почему-то он вздрагивает и начинает кружиться голова, когда видит светлые волосы очередного покупателя. – Брендон? Не ожидал. Брендон, его конкурент по прошлой жизни, лишь усмехается. – Надеюсь, наши с тобой разногласия не помешают тебе продать лофт мне. -–Ты не поверишь, но сейчас, мне кажется, что ты единственный достойный новый хозяин. Тот снова усмехается: – Обещаю, что не подведу и не разочарую. Тебе хватит недели, чтобы перевезти вещи? – Что, так не терпится въехать побыстрее? Тот лишь молча пожимает плечами. – Думаю и за три дня справлюсь. Брендон приближается к дверям и замирает на минуту: – Будем надеяться, что это место принесет мне хоть немного удачи. – Не особо надейся, – Брайан подходит к окну и становится к мужчине спиной. А когда оборачивается, тот уже вышел и некому услышать: – Мне не принесло. Уже неделю Брайан живет на новом месте. Здесь успели побывать все его друзья. А Эммет даже пытался расставить вещи по своему вкусу и усмотрению, но был сурово остановлен хозяином и больше попыток не предпринимал. Майки и Дэб ходили молча, рассматривая комнаты и вздыхая: – Зачем тебе такой огромный и пустой дом? – Майки заглядывает в глаза, пытаясь прочесть ответ, но это никогда ему не удавалось. – Потому что и я такой - пустой и огромный. Нам будет хорошо вместе, – шутит Кинни, не задумываясь, насколько он сейчас прав. Но однажды, после «Вавилона», совершив ежедневный обряд - немного выпивки, немного секса, отдав, таким образом, дань клубу - он вдруг вспоминает, что оставил в лофте свою шикарную лампу от модного французского дизайнера и, сознавая, что без этого источника света просто не сможет дальше обходиться, прыгает в авто и по знакомым улицам несется к когда-то родному дому. И, прыгая по ступеням, еще не разобравшись, почему ему захотелось подняться пешком, он чувствует, что исчезнувшие призраки вернулись. Что они снова с ним, что они нашли его. Они обрели плоть, они обрели запах, они ожили. Возле дверей лофта, сидя на своей дорожной сумке и уронив голову на скрещенные руки, спит Джастин. Брайан подходит и опускается рядом, чувствуя, что ноги не держат, что от быстрого бега срывается дыхание, и сердце пропускает удары. Похудевший, немного осунувшийся, с мелкими, едва заметными морщинками под глазами и в уголках рта, но до боли, до остановки сердца любимый и родной. Брайан, не веря себе, едва касается его волос, а затем нежно проводит ладонью по скуле. Джастин открывает глаза: – Кажется, я потерял ключи, – его улыбка усталая и извиняющаяся, вызывает у Кинни острое желание взять Джастина как ребенка на руки, прижать к своей груди и, тихонечко укачивая, шептать: – Все хорошо, все хорошо. Ты ничего не потерял, это я чуть было не потерял тебя. Но вместо этого он спрашивает: – Где ты пропадал? Джастин снова роняет голову на руки и бормочет: – Пытался найти себя. – Ну и как, нашел? – Брайан ждет ответа. Тот поднимает голову и, глядя ему в глаза, твердо отвечает: – Да. Нашел. Я нашел свое место. – И где оно? – Брайан уже улыбается. – Возле дверей лофта, на грязном полу? – Идиот. – Джастин хмыкает, но взгляд его теплеет и оживает. – Возле тебя, конечно. Он вздыхает, снова кладет голову на руки и закрывает глаза. Кинни смотрит и смотрит, и никак не может насмотреться. Затем толкает Джастина легонько в плечо: – А раз не возле дверей, и даже не на этом, в общем-то, довольно чистом полу, то нам пора домой. Ты слышишь, Джастин? Домой!