Роза пустыни

This desert rose Each of her veils, a secret promise

***

Меня вели по узкому коридору, вверх по лестницам, одна, две, три. Третий этаж, седьмая камера. Туда-то меня и втолкнули. Могли бы и поаккуратнее. Отряхивая свой когда-то безупречно выглаженный костюм, я огляделся, небольшое помещение. Две старые кровати, матрацы которых были прогнившими. Каменные стены, увитые плесневелыми порослями, маленькое окошко, выходившее на «прекрасные» виды моря. И какой-то старик, забившийся в сырой угол камеры. Я проследовал к одной из кроватей. Что ж, с покоями в Малфой Мэноре, это не сравнится, но большего мне теперь до скончания века ожидать не стоит. Сняв пиджак, я положил его на кровать, перед тем, как сесть на это отжившее свое, подобие кровати. Азкабан — место, из которого невозможно выйти, не заработав при этом психическое расстройство. Что ж прекрасно, многие и до этого говорили, что с головой у меня не все в порядке, теперь это будет не голословно.

***

День. Два. Три. Я начинал терять им счет, нарочно не отмечая, сколько дней проведено в этом месте. Я часто думал, когда мной была допущена ошибка, которая привела меня сюда? Мной ли была она допущена? Был ли у меня хоть раз выбор? Впоследствии я перестал рассуждать об этом, глупые мысли, которые только ковыряли рану. Старик иногда разговаривал сам с собой, бывало, он становился возле стены и долго смотрел в нее, чем раздражал еще больше. Иногда, возникали мысли о том, что всего одно заклинание и этот старец отправился бы в лучший мир, но палочки у меня не было, я даже не помнил, где потерял ее: на поле боя или потом, при захвате? Дементоры приходили два раза в день, как по расписанию, высасывая те жалкие остатки, что когда-то назывались радостью.

***

Прошел месяц, а может три. Меня интересовал вопрос, выжила ли мать. Отец, погиб еще там, около Хогвартса, когда Волан-де-Морт был повержен, отец ринулся в бой, как и десятки таких же фанатиков, как и он сам, его исход был очевиден. Но вот мать, ее судьба была мне неизвестна. Я бы мог спросить у других заключенных, но такой возможности ни предоставлялось, ведь меня ни разу не выводили из камеры. Однажды, я внезапно отчетливо услышал, что говорит старик — это был не бессмысленный шепот. В тот день я впервые заговорил с ним.

***

Думаю, прошло уже месяца четыре. Я все еще держался, рассудок не покинул меня. Я проснулся ночью. Вязкую тьму, окружавшую меня, вспарывал лунный свет, пробивавшийся сквозь крошечное окно. Что сейчас происходит за пределами Азкабана, там, где радость не высасывают мрачные уродцы. Я любил думать о жизни, которая бурлит там. Я рассуждал, как живут мои старые знакомые, которых, как я надеялся, не постигла та же участь, что и меня. Как теперь поживет Золотое Трио? Как грязнокровка? Думаю, теперь её жизнь складывается куда лучше, без противного хорька, постоянно донимающего ее.

***

— Я не могу это больше терпеть. Что эти твари постоянно из меня высасывают? Там, внутри ничего уже не осталось, — я устало откинул голову на железную спинку кровати, искусный узор, которой часто привлекал моё внимание; прекрасная работа, проделанная временем и хронической сыростью этой тюрьмы. — О, не переживай, они всегда найдут чем полакомиться. Если уж не настоящими эмоциями, так хоть твоими фантазиями. — прошептал Седрик — так звали старца, делившего со мной эту коробку. — Нет, я не увлекаюсь таким. — Рано или поздно все создают себе иллюзорный мир, в противном случае тут не выжить. — Только не я.

***

Вот уже, который день меня мучала бессонница, я просыпался, когда карамельный бок луны показывался в очертаниях окна. Перед глазами плыли зарисовки из скудной не богатой на счастье жизни. Ночью старик, ворочаясь в бреду, шептал имя. Всегда одно и тоже. Люси. Это была его жена. Давно покинувшая его и этот серый пропитанный иллюзиями мир. Сколько я здесь? Имеет ли это значение. Чем больше дней проходило, тем меньше мне хотелось знать их количество. Я здесь навеки. Спастись не получится. В такие бессонные ночи я думал как бы сейчас жил, распредели шляпа меня на тот же Гриффиндор. Уверен, я был бы лучшим учеником этого факультета. После Грейнджер, конечно… Как же мне всегда хотелось сломать эту девчонку, заставить ее страдать… Ведь она грязнокровка. Гермиона. Красивое имя…

***

Я смотрел на беспросветно грязное море, волны которого облизывали подножье Азкабана, преклоняясь перед ним. — О чем ты мечтаешь? — хриплый голос донесся из угла комнаты. — О дожде. — Правда? И почему же? Я повернулся к нему, старик выцарапывал очередную линию на камне — еще один день здесь. — Только представь, как холодные слезы небес, омывают твое бренное тело, ты чувствуешь, хоть на мгновение, облегчение.… Как же я устал… В ту ночь я не проснулся до самого утра. Мне снилась девушка. Та самая грязнокровка — Гермиона. Прекрасная роза в пустыне моей души.

***

Что заставляло меня так поступать с ней? То, что никогда не будет тебе принадлежать, так и хочется сломать. Я хотел сломать ее. Я всегда этого хотел. Ведь она никогда бы не принадлежала мне. Нас разделяла кровь. Грязная, чистая. Кровь ничего не дает. Разве что призрачные иллюзии превосходства. Я проснулся с ее именем на устах. Или мне всего лишь показалось?

***

Я грезил ей. Я засыпал, что бы увидеть ее. Что бы еще раз ощутить ее прекрасный аромат. И так день за днем. Я уповал на любовь, пока время утекало сквозь мои пальцы.

***

Когда блеклый солнечный луч коснется третьего кирпича слева от двери, нам подадут превосходное пресное блюдо — верх кулинарных изысков тюремного повара, не дающее никакого удовлетворения. Я выучил это за то бесконечное время, что пробыл здесь. Но что-то идет не по плану. Дверь открывают. Раньше. И входит она. Сдержанная. Прекрасная. Что с ее волосами? Они не такие, какими я их запомнил  — они короткие. Ее глаза блуждают по камере, рассматривая скромное убранство. Пока не замечают меня. — Драко,- шепчет она. Нет. Она скорее спрашивает. Я встаю с кровати. Она отступает назад. Что это? В ее глазах. Жалость? Да. Это жалость. Но мне все равно. Я делаю шаг навстречу к ней…

...I realize that nothing's as it seems