Красными нитями

Смех Александрины, весёлый, но слегка неуверенный, вспыхивает снопом ярких искр, расщепляющих кромешный мрак их тёмной спальни на сверкающие плеяды осколков. — Не было такого! — трясёт головой она, разметая вокруг выкрашенные в чёрный цвет пряди. Уилл ловит её в круг своих сцеплённых рук и вжимается подбородком в её макушку, улыбаясь. — А вот и было. — Ты просто пользуешься плачевным состоянием моей памяти. Это подло! На мгновение уголки его губ сползают вниз, но он лишь выдыхает с тяжестью, и целует её волосы, прижимая её к себе сильнее. — Нет, любовь моя, — секундная пауза вязнет в тихой дроби мокрого снега за окном, но внутри их квартиры тепло, даже жарко. — Я просто хочу развеселить тебя. В наших жизнях было слишком много невзгод, так почему бы не раскрасить прошлое приятными воспоминаниями, пускай они и не реальны. Алекс ведёт мягкими подушечками пальцев по его плечу неясную вязь узоров, углубляясь в своё сознание всё дальше и дальше, и ритм её дыхания становится наконец умиротворённым. Она больше не испытывает панических атак; для Уилла эта перемена ценнее всего, что только есть на свете. — Но рано или поздно я всё вспомню... — шепчет ему в шею она. — Вернее, соберу воедино всё то, что потерялось в моей памяти. Уилл кратко отстраняется от неё, заглядывая в блестящие бледно-небесные глаза. Александрина, на взгляд Лэма, вся состоит из мельчайших оттенков пастели. Порой он искренне жалеет, что природа не наделила его талантом художника. — Не вспоминай, — произносит он будоражащей кожу хрипотцой. — Давай начнём всё сначала. Но она переворачивается на другой бок и отвечает ему несколько отстранённо: — Если всё начнётся сначала, то мы снова потеряем друг друга, снова забудем. Я не хочу переживать это опять, — её голос дрожит, будто хрупкий хрусталь, от колких проглоченных слёз, и даже объятия Уилла не помогают ей вынырнуть из топей подсознания наружу. — Я не могу понять, чем я думала, когда шла на такой шаг? Неужели я не подозревала, чем может всё это обернуться? Он отвечает ей не сразу. Он сжимает в сильной, успокоительной хватке острые уголки её плечей, всё ещё носящие следы былых увечий, и отмечает тесьму белёсых шрамов печатями лёгких поцелуев. — Знаешь, у О. Генри есть новелла о бедной молодой паре, безрассудно пожертвовавшей своими самыми дорогими сокровищами ради радости друг друга, — лакричная темнота комнаты окутывает их своими путами без какого-либо шанса спастись. — Люди, что любят, всегда безрассудны. Я лишь рад, что ты жива. Мимолётная, слегка усталая улыбка касается сухих губ Алекс, и она тягуче перекатывается в распахнутые руки Уилла обратно. Колючие лоскутья одеял путаются между их ногами, сковывают движения, осыпаясь на пол ворохом измятых открыток. Она легко мажет взглядом по ним, вдруг отзываясь: — Удивительно, я не помнила о тебе ничего, кроме адреса, — Александрина вскидывает взгляд на расплёсканных по стене солнечных зайчиков, пойманных в ловушку золотого блеска картона и пробившегося сквозь плотность штор слабого луча. — Почему именно он? Почему не что-то другое? Уилл задумавшись хмыкает. — Стечение обстоятельств. Ведь что-то такое всегда существовало. Ты же тоже это чувствовала, правда? Она недоумённо хмурится. — Что? — Будто всё это уже не впервые. Словно что-то подобное между нами уже было, только давно, столетия назад. Алекс с минуту моргает немного удивлённо, а затем растягивает губы в полуусмешке. — Ты думаешь, всё это было совпадением? — Разве нет? — подаётся вперёд к ней он, и в ответ она отрицательно машет головой. — Ты мне снился. Задолго до нашей встречи, даже когда я потеряла память. Снился не постоянно, но так ярко, так явственно, что забыть об этом было невозможно. Ты был совсем не таким, выглядел несколько иначе, одевался и вёл себя по-другому. Я не знала о тебе ничего, но осознавала, что ты станешь мне кем-то особенным. А потом... Когда я встретила тебя, когда познакомилась, почувствовала тебя, я поняла, что влюбилась не в дворянина из моих сновидений, а в тебя, в Уилла. Просто в Уилла. Полюбить тебя было судьбой. Алекс замолкает на выдохе и касается вдруг его носа своим в жесте таком юном и искренним, что у Уилла о рёбра разбивается сердце, а на ум приходит древняя сказка, вычитанная когда-то давно в библиотечной книжке. — В Китае существует поверье о невидимой красной нити, соединяющей тех, кому суждено встретиться, независимо от времени, места и обстоятельств, — их пальцы сплетаются подобно его рассказу, и ничто никогда не разобъёт эту связь. — Она может истончиться или запутаться, но никогда эта нить не оборвётся. Я не мог позволить себе любить тебя два века назад, но наши мизинцы по-прежнему связаны одной и той же нитью. Она прикладывает свою голову к его широкой груди, слушая размеренное сердцебиение внутри, словно самую совершенную мелодию на свете. — Значит, в следующей жизни нам предначертано встретиться вновь? — Александрина подставляет лоб под его губы, тёплые и умиротворяющие. Февральская слякоть на промозглых улицах Вены смывается тусклым мартовским солнцем, но им обоим до этого нет никакого дела. Уилл рычит в шероховатом отрицании; ему с ней всегда будет жарко, поэтому он сбрасывает с кровати все покрывала и сползшие простыни, обнажая его и её плоть на обозрение слепой непроницаемой тьме. — Нет, мой свет, следующей жизни больше не будет.