Исчезнуть

Если бы я вел дневник, то он был бы не такой, как у Регулуса — четкий, каждая запись датирована и имеет свое название. И не был бы похож на дневник Беллы, который мы как-то нашли. Летящий почерк, некоторые записи исправлены или перечеркнуты. Хаотичное нагромождение слов, ни одной даты; ощущение, что записи делались в произвольном порядке. В этом вся Белла. И я бы не стал брать: ни красивую тетрадь в старинной обложке, ни замаскированный под книгу пергамент, закрытый особыми чарами. Я бы взял обычный магловский блокнот, и перенес туда все важные воспоминая. Без магии и волшебства, шариковой ручкой, которая выцвела бы от времени. Страницы блокнота пожелтели и истлели бы, никто никогда не прочел бы эти записи, но, решись я завести такой дневник, там обязательно было бы написано... Посещало ли меня желание исчезнуть, раствориться? Каждый, кто хоть раз оказывался в каменных стенах Азкабана, хотел лишь одного — быстрее покинуть его. А уж как это сделать — нет разницы. И хорошо, если вы приехали в качестве посетителя или нового надсмотрщика. В первом случае всего несколько часов — и опять в легкие будет попадать воздух, не пропитанный смертью и тьмой. Вы забудете Азкабан, как страшный сон. И приложите все силы, чтобы не возвращаться. Даже если здесь находится дорогой вам человек. Поэтому так мало посетителей переступают порог самой ужасной темницы. А во втором случае вахта длится не более пары суток, дольше обычный маг просто не выдержит. Даже с артефактами против дементоров. Знаю наверняка, что в Азкабан назначают после серьёзного нарушения на службе. Так сказать, в наказание. Они, как и заключенные, отбывают повинность. Только не долгую. Да, есть и неизменные охранники. Но это те, у кого вместо души темная дыра.Они не знают жалости, давно забыли, что такое сочувствие. Им плевать на страдания других. Их интересуют развлечения и деньги. В Азкабане хорошо платят, да и развлечения можно найти, особенно если фантазия богатая. Но что делать тем, кого приговорили к жизни в мрачных камерах темного замка? Есть нечто похуже смерти. И поцелуй дементора куда гуманнее. Что бы там ни говорило Министерство. А если ты невиновен? Если оказался не в том месте, не в то время? Что тогда? Каждый день — пытка. Нет дементоры не самое худшее: гораздо ужаснее — вечный пронизывающий холод. От него сводит пальцы, немеют руки и ноги. Летом чуть лучше, а зимой пытка не прекращается даже днем, только заболеть и умереть ты не сможешь. Не дадут, будут пичкать зельями, но ровно настолько, чтобы поддерживать жизнь. Выздоровеешь — хорошо, нет — будешь все время проводить в полусознательном состоянии. Таком, когда смерть кажется благодатью небес. Но если привыкнешь к пронизывающим ветрам, гуляющим по камерам и коридорам, будут ещё испытания: вода и сырость. Воздух настолько влажный, что одежда всегда липнет к телу, и это совсем не от пота. А что говорить про дождь? Ведь маленькое окошко под самым потолком, разумеется, без стекла. Когда на улице дождь, капли ледяной воды льются на пол по стене. И если разыграется шторм, отголоски захлестывающих волн попадают даже на самые верхние этажи темниц. Мне повезло, моя камера располагалась не в самом низу. Сомнительное везение, надо отметить. Зато тело, привыкшее к тренировкам и ночевкам в лесу, спасибо бурной юности, быстро приспособилось к здешнему климату. И холод я перестал ощущать где-то через пару недель. А на сырость не обращал внимания, наоборот, хорошо — пить не хотелось. Воду надо было беречь, нам выдавали её слишком мало. ~~~~~ Но хуже стихии могут быть только люди. Те, кто считал нас виновником своих бед — надсмотрщики. Они любили поиздеваться. И отнюдь не физически. Боль от побоев можно стерпеть, насилие над телом тоже. Да, синяки сходят медленно, да, иногда встать или сесть невозможно, а поясницу не чувствуешь. Но им плевать, как ты выглядишь, есть ведь очищающие, есть магия. Главное, пленник ничего не может, это ведь так чудесно — упиваться своим могуществом над почти беззащитным человеком. Я не думал, что люди бывают так жестоки. Куда там темномагические ритуалы, которые приписывали моей семье, они просто детские забавы. Знаю, будучи аврором, мне пришлось бы убивать, но убивать, а не так... Первый раз они пришли, когда меня только привезли. Я ничего еще не понимал, не верил в происходящее. Метался по камере раненным зверем. Да я и был таким: брошенным, никому не нужным диким зверенышем, увидевшим в глазах близких друзей обвинение и приговор задолго до того, как вручили официальную бумагу. Суда не было, я до сих пор не знаю, почему. Тогда как-то не подумал об этом, слишком велик был шок. А позже копаться в прошлом не было желания. — Ну надо же, кого нам привезли, смотри! Красавец и известный сердцеед: моя сестренка рассказывала, он половину Хогвартса затащил к себе в постель, представляешь? — Да ну? Так и не скажешь. — Слушайте, может, позабавимся вечерком? Ту ночь я запомнил, казалось, на всю жизнь. Она приходила в кошмарах, я видел их лица наяву. Их было трое, безликие охранники, надсмотрщики. Те, кто добровольно отправился служить в Азкабане. Маги с черной душой и холодными глазами, в которых можно найти лишь жестокость да наслаждение от страданий других. Я не пытался им ничего объяснить, не стал рассказывать, что те слухи, которые они бросали мне в лицо, всего лишь домыслы. Ничего такого не было, я не бегал за каждой юбкой и не коротал ночи в постели с очередной девицей. Я вообще не интересовался любовными делами. Как-то не до того было, нас слишком рано записали в ряды Светлого Ордена и кинули в бой. Среди моих друзей только Джеймсу и повезло, впрочем, о нем я старался не думать. Ни тогда, ни потом. Я сопротивлялся до последнего. Но что ты можешь, когда один и без магии, а их трое и у всех палочки. Остается только стиснуть зубы и царапать пол от злости. Ногти содрал в кровь, но не проронил ни звука. Даже когда с меня содрали всю одежду, когда грубо кинули на кровать, зафиксировав руки в изголовье. Чужие руки на коже, горячие, липкие. Я пытался брыкаться, но это только раззадорило мучителей. В памяти почти не отпечатались их грязные шуточки. Голоса, казалось, доносились сквозь стену, приглушенно и почти не различимо. Зато все остальное я помню очень хорошо. И как тот, кому по жребию выпало быть первым, навалился, шепча что-то мне в шею. Он был возбужден и через ткань штанов, которые мучитель не снял, я это хорошо чувствовал. А потом звук расстегивающейся молнии, подбадривающие крики коллег. Ощущение чужого члена на ягодицах, пока насильник что-то втолковывал остальным, жгло, словно изнутри, а не снаружи. А потом он воспользовался палочкой, и даже будучи не в состоянии освободится, находясь в шоке от происходящего, я подумал, что никогда бы не догадался использовать заклинание подобным образом. Стало смешно, но ровно до того момента, как насильник решил, что ему вполне хватит «подготовки». А дальше... ну, наверное если засунуть в задницу кол, ощущения будут примерно такие же, как от члена — так, по крайней мере, мне показалось. Потом помню боль от проникновения, его неторопливые движения. И секунды, когда он сорвался на быстрый темп. А после разрядки уступил место другому, и все повторилось. Их было всего трое, но я думал, что это никогда не кончится. Боль разрывала на части. По лицу непроизвольно текли слезы, которых никто не видел. Единственное, что я смог тогда, это не застонать, искусал все губы, правда. Но эта такая малость по сравнению с остальным. Они ушли на рассвете, и лишь один задержался на пороге камеры: — Хороший мальчик, мы ещё заглянем, — мерзко смеясь, произнёс этот урод. И я отключился. Очнулся к вечеру, все в той же позе, только кто-то смилостивился и произнес очищающее. Не знаю кто, может один из насильников, хотя, вероятнее всего, кто-то из временных охранников. Они все и всегда видят, но молчат. Да, и что они бы могли сказать? Я поклялся, что в следующий раз буду готов, не сдамся без боя. Только очень уж быстро нарушил данное себе слово. Да, мы все сопротивляемся сначала, но потом... потом устаешь драться, опускаются руки, приходит понимание, что лучше закрыть глаза и потерпеть. И не все охранники так уж жестоки, а многие, наигравшись, больше не приходят. Насилие — это ужасно, и разве может что-то сравнится с ним? Есть нечто хуже. Когда ты перестаешь реагировать на физическую боль, когда начинаешь воспринимать происходящее как неотъемлемую часть жизни, приходят те, кто не пересекает порога камер, а стоит за той стороной решетки. Они в сотни раз хуже. Именно они могут часами с упоением рассказывать о твоих близких, о том, что там, в мире, происходит. Это у них всегда припасены шуточки, от которых встают волосы дыбом и хочется лезть на стену. Это они демонстративно крутят в руках палочку. Это из-за них затыкаешь уши, но яд просачивается даже через плотно прижатые ладони. Вот таких стоит бояться. От них нет спасенья, нет возможности уйти в себя и не видеть, не слышать, что они говорят. Ведь ты быстро учишься и уже через некоторое время читаешь по губам, не слышишь голоса, но точно понимаешь, о чем говорят. ~~~~~ Хотел ли я исчезнуть? Дни сливаются с днями, а потом перестаешь считать и месяцы, какое-то время мозг фиксирует смену времен года, потом и они теряют значение. В Азкабане практически всегда темно, сыро и холодно. Летом добавляются комары и мухи, зимой вода смерзается в лед, да так, что приходится разбивать его, иначе не умыться. Каждому заключенному на день положено ведро воды. И раз в неделю отводят в общие душевые. Название одно, просто камера без окон, оснащенная подобием душа с теплой водой. В редкие посещения душевой можно с кем-нибудь перемолвиться парой слов. Обычно заключенных моют по двое, так экономнее. Только все они неразговорчивые, угрюмые или, что хуже, с пустыми глазами. Оболочки, уже и не люди вовсе. — Блэк, ты ли это? Я щурюсь от яркого света. Глаза-то привыкли к полумраку камеры. — Лестрейндж? — Надо же, я тебя и не узнал бы. Я тоже его не узнал бы, если бы не голос. Холеный аристократ, один из сильнейших магов-дуэлянтов, где он? Уж не этот ли грязный, обросший, на вид почти старик. — Сильно я изменился? — улыбается он. И я с ужасом понимаю, Лестрейнджу удалось то, чего я не смог. У него по-прежнему сияют глаза, он улыбается. Пусть и с трудом, на губах запёкшаяся кровь. Видимо, кто-то из охранников постарался. — Я бы себя тоже не узнал, — мрачно говорю и отхожу к дальней стене. — Блэк, ты чего? — Мы враги, Руди. Шаги за спиной я не слышал. Но хриплое дыхание слева ощутил. — Дурак ты. Какие мы враги, просто люди. Те, кого уже нет. Домывались мы в тишине, больше никто не проронил ни слова. Бесконечная череда дней, практически тишина. Меня некому навещать. Меня никто не ждет, там за стенами. Друзья считают преступником. Враги... большая часть из них — соседи по Азкабану. Впрочем, Руди был прав, какие мы враги? О нас забыли, нас вычеркнули из истории, мы никому больше не нужны. Первое время я слышал голос Беллы, как она кричала, что всем ещё покажет, когда Господин вернется. Кажется, её камера была в самом конце коридора. И я слышал вполне отчетливо — по коридорам гуляет эхо. Но потом Белла замолкла: может, потеряла веру, а может, что похуже приключилось. Моя кузина никогда не отличалась здравым рассудком — проклятье рода Блэк, будь оно неладно. О нем мало кто знает за пределами семьи. Так уж случилось, чем-то наш общий предок провинился перед магией, вот она его и наказала. Обязательно раз в поколение появляется ребенок, скажем так, склонный к психической нестабильности. Узнать, на ком отыграется магия, нельзя: все дети рождаются нормальными и только в период полового созревания наступает переломный момент. Разум словно погружается в пучину, человек может быть внешне обычным, но временами... Единственное спасение — постоянный контроль: зелья, артефакты и ещё куча всего. В Азкабане этого попросту не может быть, поэтому мне было искренне жаль Беллу. В какой-то момент, я забыл, что она убийца и мы на разных сторонах. Она просто кузина непутевого Бродяги, девчонка, которую в детстве весело было дергать за косички. Девушка, не дававшая форы в дуэлях ни мне, ни Регулусу. Веселая, неунывающая Белла, любимица всей семьи, ей многое прощали, её баловали. Но фортуна повернула свое колесо. Пришло проклятье, а вместе с ним и все остальное. Хотя сторону Волдеморта Белла выбрала сама. Только я, сидя в Азкабане, не думал об этом. Прав был Руди, границы между людьми в этом гиблом месте стирались. ~~~~~ — Опять ты, Блэк. Мне везет,— снова улыбка. В этот раз Руди выглядел лучше, ну, если отсутствие следов побоев можно назвать улучшением. — Чем же, интересно? — я обещал себе молчать, но оно как-то вырвалось. — С тобой можно поговорить? — Да уж. Руди то ли смеется, то ли кашляет, не разобрать. — Ты просто не имел удовольствие мыться с Грегором. Не знаю, за что он осужден, но судя по его виду, не напрасно. Знаешь, я его боюсь. И мы, нежась под теплыми струями воды, пытаемся вспомнить кто такой этот Грегор. А потом разговор переходит на школьные годы и проделки. Руди заговорщически подмигивает и рассказывает, как они сбегали ночами за Огденским, декан все знал, но отчего-то закрывал глаза. А я откровенно поделился нашими шалостями. Мы смеялись, шутили, но время мытья быстро закончилось. Впереди ждали камеры и дементоры. И в первый раз, за все время в Азкабане, эти твари кружили у моей камеры всю ночь. ~~~~~ А ещё заключенному положены две прогулки в месяц. Но это так считает Министерство, нас, дай Мерлин, если раз в полгода выводили. Прогулками это сложно назвать. Маленький дворик, огороженный высокими стенами. Крыши нет над головой, а так — та же камера. Хотя, есть одно отличие — окна-бойницы, до которых не надо тянуться, вставая на цыпочки, а можно просто заглянуть и увидеть бескрайнее море, черное зимой и темно-серое летом. Обычно заключенных выводили на прогулку по несколько человек. Тихих, спокойных — тех, кто молча, словно тень, передвигается по крошечному дворику. Буйным такие прогулки не светили. До этого я всего пару раз был «на выгуле», как называли это мероприятие надсмотрщики, и старался ничем не отличаться от остальных теней, разве что застывал порой и смотрел в морскую даль. В тот раз мне повезло — шел снег. Маленькие звездочки моментально таяли в ладонях и на языке. Снежинки опускались на холодные каменные плиты, покрывая все вокруг белым ковром. Двигаться не хотелось: наступишь и испортишь великолепие. Надо же, на тот момент я ещё мог видеть что-то прекрасное. Шел уже третий год заключения в Азкабане. — Блэк, это судьба, не находишь? — Пожалуй, хотя, возможно, мы самые спокойные узники. С нами удобно. — Ага, морду друг другу не кидаемся бить, не пытаемся через стену сигануть. Я оглядел каменную преграду. Гладкая и высокая, через такую даже с лестницы-то сложно перелезть. Да и куда, на острые скалы? В пасть к дементору? — А знаешь, они ведь на нас ставки делали. Они — тюремщики, надо полагать. — Какие? — Думали, ты меня разорвать попытаешься. А ты... Я пожал плечами: — Смысл? Руди ничего не ответил, только пристально вгляделся в мое лицо. А потом, неожиданно усмехнувшись, тихо произнес. — Было бы забавно. Да уж, очень забавно. Хотя, чему удивляться, я уже успел столкнуться со многими бывшими врагами. Только никто не стремился начать разговор. Обычно мы хмуро кивали друг другу и расходились по разным углам. Мне нечего было сказать им, они не стремились к общению со мной. К тому же большинство походили на прежних себя лишь отдаленно. Азкабан умеет ломать людей. А Руди? Он выбивался из всех, он был... не знаю, другой. — Очень забавно. — Ага. ~~~~~ Я научился просыпаться без крика, точнее, кричать беззвучно, чтобы не привлекать внимания. Знаете, отчего люди в Азкабане живут годами? Да и ещё рядом с дементорами? Ответ прост — воспоминаний, которыми питаются эти создания, нет. И не может быть. Ничего светлого не приходит в голову, когда окружают тебя только мрак и серость. — Белла совсем перестала говорить. Я удивленно поднимаю глаза. — Раньше она хотя бы шептала что-то, а сейчас молчит, — с каким-то надломом произнес Руди, а потом, видя мой недоуменный взгляд, пояснил: — У нас камеры напротив. — У меня стена напротив. — Понятно. Боюсь, она не переживет зиму. Я молчал, не хотел говорить, что Белла-то наверняка переживет не только зиму, а ещё много лет. Но насколько она будет адекватной после всего? — Знаешь, скоро Рождество, — неожиданно тихо произнес Руди, косясь на дверь. И я с удивлением понял, что он до сих пор считает дни. — А число и год? — Ты не знаешь? — Лестрейндж аж чуть не поскользнулся на мокром полу, так резко ко мне развернулся. — Нет. Давно. — Ну ты даешь, Блэк. Вот выйдешь потом и первым делом спрашивать будешь, какой сегодня день? И мы все оставшееся время говорим о том, что мы будем делать, когда окажемся там, за стенами Азкабана. Разговор похож на танец: Руди не произносил имя своего Господина, я не касался темы Света. Мы просто говорили. Говорили о теплой ванне, о вкусной еде, о хорошей одежде. Обсуждали, с какой красоткой сможем закрутить, выяснили, что не обязательно с красоткой. Мы снова шутили. Я забыл данное себе обещание не улыбаться и не радоваться ничему. Ночью рядом с камерой летали дементоры, я слышал шелест их плащей. Может, это было просто воображение, только смеяться больше не хотелось. «Мы не выйдем, Руди. Никогда». ~~~~~ — Привет, коллега по несчастью, — Руди ослепительно улыбается. Как ему удалось сохранить белизну зубов? Да и выглядеть он стал гораздо лучше, не такой скелет, обтянутый кожей. Хотя ребра пересчитать можно. Интересно, их кормят иначе, что ли? Нет, не подумайте, голодом в Азкабане не морят, просто место словно вытягивает из тебя все соки — никаких дементоров не надо. Наверное, на моём лице был написан вопрос. — Я тебе расскажу, только помоги, — он поворачивается спиной, подает мочалку. Это мне так ненавязчиво предлагали спинку потереть. Ну, отчего бы и нет. И, бездумно возя мочалкой, я понимал, что выгляжу хуже, чем он. — Блэк, — шепотом начал Руди. Мне пришлось наклониться поближе что бы услышать, — что ты знаешь об анимагии? — Все, что нужно. Руди резко повернулся, я застыл с мочалкой в руках. В его глазах не осталось ничего от человека. — Тогда тебе повезло, — шепот с какой-то рычащей ноткой. Точно, я знал эти глаза, видел в детстве в зоопарке, куда мы сбежали с Регулусом в тайне от родителей. Они нас не повели бы в магловский зоопарк. А магических питомников в Англии тогда ещё не было. Действительно, будучи псом, я почти не ощущал давление тьмы. Даже не тьмы, а чего-то бесконечно древнего и страшного. Видимо, Азкабану плевать на животных, главное — до прихода тюремщиков успеть принять человеческий облик. Впрочем, они посещали мою камеру все реже. Я специально старался выглядеть как можно хуже, ведь издеваться хорошо над бессильными, но не над полностью опустившимися и сломленными магами. ~~~~~ Хотел ли я исчезнуть? — Ха, кажется, кто-то стал прислушиваться к моим советам. — Спасибо, — я улыбаюсь уголками губ. А Руди изменился в лице и отчего-то быстро отвернулся. Я, пожимая плечами, отошел. Ну, не хочет разговаривать, и не надо. Хотя где-то в душе царапалась обида. Я так привык к нашим шутливым беседам. — Ну, как знаешь, — постарался говорить как можно безразличнее. Думаю, он услышал обиду в моем голосе, но ничего не ответил. А я, спокойно отвернувшись, продолжил мыться, стараясь думать о чем угодно, только не о Руди и его странном поведении. — Блэк, — Руди неожиданно нарушил мои размышления. Когда я обернулся, он стоял совсем рядом, от него пахло мылом, сыростью и подземельями. А ещё, совсем чуть-чуть — диким зверем, тем самым, чьи глаза пару месяцев назад он мне показал. Я облизнул губы, не отводя взгляда от его лица. Дальше я пробую на вкус чужие губы, потрескавшиеся от холода. Вот уже руки Руди плотнее прижимают меня к стене. Сверху лилась вода, и он слизывал стекающие по моей груди капли. Должно быть, я настолько отвык от чьих-то ласк, что просто терялся в ощущениях. Даже после, вспоминая, в голове не рисовалась цельная картина, так, какие-то обрывки. Губы Руди ласкают мой член и за секунду до разрядки он разворачивает меня к стене лицом. Я не могу вспомнить, была ли боль — наверное, ведь из смазки у нас были только вода да мыло. И на подготовку времени не было, но честно, боли я не помню. Вот его ласковые руки помню. И медленные тягучие движения, и как, не выдержав, я сам просил ускорить темп. Помню — дрожали колени, знаю — кончили одновременно, а я даже не прикоснулся к себе и ему не позволил. И последнее, что осталось в памяти, как Руди прижимался к моей спине и тихо-тихо сказал: — Лучше бы мы были врагами. Разве лучше? Но спорить я не стал. К тому же за нами пришли, впереди ждала ночь в обнимку с дементорами. В первый раз, несмотря на мой облик пса, они кружили поблизости. Наверное, потому что с того дня мне стали сниться сны. Вот чего добился Руди! Или я сам? Не знаю. Но именно это стало точкой отсчета для всего случившегося в дальнейшем. Мы продолжали встречаться в душевой, ещё раз столкнулись на прогулке. Шло время, а потом... В Азкабане редко снятся сны. Точнее, первое время приходят лишь кошмары, а потом отступают и они. Ты просто закрываешь глаза вечером и открываешь их уже утром. Но, когда ко мне вернулись сны, все изменилось. Иногда, пусть всего пару раз за месяц, я стал видеть, как мы всей семье сидим у камина; на следующий год я пойду в Хогвартс, и больше не будет таких теплых вечеров. А вот мы с мародерами удираем от нашего декана по ночному коридору. Скрыться от неё удавалось далеко не всегда, в тот раз пришлось получить заслуженное наказание. Или свадьба Джеймса, где мы с Ремусом напились и устроили фейерверки, чуть не спалив гостей. Да много чего ещё. Такого, что я пытался забыть, переступив порог своей темницы. Но ведь разуму не прикажешь, и ночью моя память подкидывала мне самые лучшие картинки из прошлого. Чтобы утром, я старался изо всех сил забыть, не думать, не чувствовать. А потом пришли они, сны не из прошлого, сны, порождаемые магией. Шел одиннадцатый год заключения в Азкабане, когда я впервые увидел это. Кошмаром назвать сон было сложно. Скорее, предсказанием, напоминанием о клятве, заключенной много лет назад. О ритуале, проведенном под действием какой-то минутной глупости. О том, что порой нужно хорошо подумать, прежде чем пользоваться сильной и опасной магией крови. Но я был молодым и глупым, так хотел угодить лучшему другу, что согласился не задумываясь. ~~~~~ — Что случилось, Блэк? — Гарри Поттер — мой крестник, — отвечал сквозь зубы. Сам не знаю, зачем ему об этом рассказал. — Магически закреплено? — Да. Руди, ругаясь, злобно посмотрел на меня, он всё понимал. Шутки с древней магией — идиотизм чистой воды. — Кто-то ещё знает? — Ремус Люпин. — И все? Я молчал долгих две минуты, не решаясь сказать. — Никто, мы не сказали никому, что провели полный ритуал. Все думали, это обычная формальность, закрепленная на бумаге. Руди невесело усмехнулся: — Час от часу не легче, — потом он задумчиво разглядывал дверь, словно ожидал, что сейчас кто-нибудь войдет. — Тебе надо уходить. Иначе... — он не договорил, ведь мы оба знали, что будет иначе. Крестный и крестник — магически закрепленная связь, разорвать ее можно лишь со смертью одного из них. Связь, которую необходимо подтвердить до совершеннолетия мага, в возрасте от одиннадцати до четырнадцати лет. В одиннадцать ребенок выбирает себе первую взрослую палочку, а к четырнадцати годам раскрывается потенциал, заложенный изначально. И если ритуал не закрепить, то неизвестно, как магия решит отомстить. Поэтому так мало людей, совершающих подобное. Это опасно, непредсказуемо. Ведь никто не может знать, что случится через пару лет. И мы не знали, а точнее, не думали. Джеймс предложил, я же, гордый оказанным доверием, тут же согласился. Дураком был, дураком и остался. Надо было думать головой, а не... хотя, чего уж. За себя я не боялся, со мной уже вряд ли могло приключиться нечто хуже, чем Азкабан. А вот Гарри... он совершенно не виноват. И почему я не подумал об этом раньше? Отчего не сказал, хотя бы Альбусу? Он бы нашел выход. Вероятно, мне не пришлось бы коротать время в Азкабане, меня бы просто убили на месте, чтобы не подвергать Гарри опасности в будущем. — А вообще ты глупец, Блэк, — прервал мои мысли Руди. — Почему? — А ты не догадываешься? Я мотаю головой, Руди смеется: — Из Азкабана нельзя сбежать человеку. Всего лишь человеку, Блэк. ~~~~~ Я думал над этой фразой до следующей нашей встречи. Точнее, сразу было понятно, о чем говорил Руди. Но одно дело понять, другое — свыкнуться с мыслью, что человеку нельзя выйти за ворота незамеченным. Человеку, не животному. Дементоры не различают, крыса перед ними или чайка, им все равно. И охранная система Азкабана не настроена на зверей, а анимаг в обличье животного, как ни крути, уже не совсем человек. Вопрос, как сбежать из камеры, не стоял, в голове сразу несколько вариантов подходящих нарисовалось. Просто никто никогда не пытался сбежать по одной причине — даже если удастся уйти от охраны, даже если дементоров получится провести, что потом? Оказался ты за стеной крепости — и на мили вокруг ледяная вода. Аппарировать невозможно, в Азкабан добираются по воде на лодках или с помощью портключей. Камины подключены напрямую к специальному отделу в аврорате, захочешь переместиться по другому адресу — верная смерть. И да, чуть не забыл, плаваю я так себе, даже в теплой воде. Иначе сразу бы рассмотрел возможность побега. Или не рассмотрел, куда бежать-то было? Я ведь запретил себе думать, вспоминать о тех, кто остался в прошлом. А Гарри, Ремус, клятва — все из той жизни. ~~~~~ А может, исчезнуть? — Опять ты. Я думал, мы уже не увидимся, — Руди был подозрительно возбужден и весел. Улыбался все время и вел себя странно. Словно хотел на что-то решиться. И точно: перед самым выходом из душевой, благо охранники нас никогда не проверяли, просто запирали на положенный час и уходили, Руди протянул мне простую цепочку с неприметным медным крестиком. — Ты веришь? — искренне удивился я. — Да здесь поверишь хоть во что. Главное, — Руди кивнул на ладонь, — никто не запрещает возносить молитвы. И знаешь, я думал, коли окажусь за стенами Азкабана, обязательно поцелую распятие и скажу что-то вроде: «благодарю тебя, Боже». И было в такое в глазах Руди. Я понял без объяснений, что он мне отдавал. Билет на свободу. — Но как же ты? Руди, не дожидаясь действий с моей стороны, схватил руку и вложил в ладонь крестик. — А я потерял веру. Скрипнул засов, за нами пришли. Это был последний раз, когда я встретился с ним в стенах Азкабана. ~~~~~ Медный крестик на цепочке надежно спрятан, план продуман до мелочей, но, как всегда, все пошло не так. Изначально я собирался притвориться больным, и, когда ко мне зашел бы кто-то из охранников, оглушить его. А потом уже обратиться псом и бежать, быстрее, чем могут нести лапы. Да вот незадача, благодаря пребыванию в облике животного, я стал выглядеть лучше, чем привлек внимания одного из надсмотрщиков. Правда он, глупец, зашел один. И как показала практика, железным подносом можно оглушить не хуже, чем заклинанием. Пришлось хорошенько связать несостоявшегося насильника, засунуть его под одеяло. А его палочку я закинул под кровать. Мне-то она без надобности, давать же повод отследить себя по остаточному колдовству я не собирался. Рассказывать, как мне удалось покинуть стены Азкабана, нет смысла. Главное, удалось. И там, стоя по колено в ледяной воде, крепко сжимая в руке медный крестик, я обернулся, прошептав на прощание: — Спасибо. Потом случилось все: встреча с крестником, втайне закрепленный ритуал, разговоры с Альбусом, виноватый взгляд Ремуса. Ехидный Снейп, оказавшийся на нашей стороне. И опять собрания Ордена. Много всего, да только было нечто мое, о чем я не рассказывал. Допустим, то, что заключенные из Азкабана сбежали летом, а не когда об этом соизволил написать Пророк. Откуда я это знал? Все просто. Однажды рано утром я услышал, как кто-то скребется в дверь особняка на Гриммо. Если учесть, что Орден разошелся только пару часов назад и не принято у нас было стучаться, я удивился. Поэтому дверь открывал с опаской. На пороге сидел и внимательно меня разглядывал самый настоящий тигр. — Как ты меня нашел? Я отступал, не замечая, что за спиной стена, пока не прижался к ней вплотную. — Как? — повторяю вопрос, на который Руди не ответил. Тигр не торопясь зашел в дом, дождался, когда закроется дверь, и только после принял свой настоящий облик. — Честно? — пара шагов — и он совсем рядом, наверное, было слышно, как бешено колотится сердце в моей груди. — Твой особняк под чарами, не волнуйся, я не знаю адреса. Просто,— Руди кивает на ворот моей рубашки, — ты его носишь. Это семейный артефакт, я шел на его зов. — Понятно, — голос дрожал, и я не знал чего хотел больше: сбежать или запустить в незваного гостя проклятье, а может, шагнуть навстречу. Руди решил за меня. Его поцелуй сжигал душу, теплые пальцы успели пробраться под рубашку. — Зачем ты... — Т-ш-ш, ты слишком много думаешь, Блэк. Тебе вредно. ~~~~~ Были встречи украдкой, были короткие сообщения. Мы не говорили ничего про обстановку в стране. Я не спрашивал о Темном Лорде, Руди не задавал вопросов о Светлом ордене. Только однажды, лежа на ковре в одном из наших убежищ, я спросил: — А Белла, как она? Руди не удивился, не отвел взгляда: — Кажется, Азкабан повлиял на её разум больше, чем на остальных. И я не смог рассказать правду. Вряд ли мое откровение что-то бы изменило. Мы словно остались теми заключенными в Азкабане. Не врагами, не друзьями. Все по-прежнему, стены и решетки. Лишь обстановка камер изменилась, да свободы чуть прибавилось. Хотя, какая это свобода? Теплая постель и нормальная еда? Вряд ли можно назвать свободой невозможность просто жить. В далеком прошлом остались сырость и холод подземелий Азкабана, но, кажется, они навсегда въелись мне в душу — не стереть. Увы, однажды все должно было закончиться. Любая история имеет завершение. Кому-то из нас пришлось бы выбирать, возможно, став предателем. А вот кого предать? Друзей? Коллег по рейдам? Или себя? Но я нашел другой вариант. ~~~~~ Хотел ли я исчезнуть там, в Азкабане? Нет, я неосознанно хотел жить. Цеплялся за любую возможность, пусть и не признаваясь себе в этом. Вероятно, я хотел исчезнуть, когда на моем пороге появился бывший узник, такой же, как и я. Враг, не ставший другом, но переставший быть врагом. Любовник, человек, который помог выжить? Нет, в тот момент, приведи он за собой всех Пожирателей, я бы не хотел исчезать, я бы поборолся за свою жизнь. Вот только убить его не смог бы. Наверное, исчезнуть следовало, когда стало понятно — война никуда не денется, стороны никто не поменяет. Но и тогда, в маленьком заброшенном коттедже, лежа на полу, я хотел жить, поэтому до синяков сжимал плечо Руди, стонавшего во сне. Я хотел остаться в этом мире и когда он пришел в последний раз. Мы оба знали, что встреч больше не будет, слишком долго мы ходили по самой кромке. Закрывая глаза, убегая от реальности. Пытаясь жить так, словно вокруг нас не было никого и ничего. Выторговать у судьбы еще одну встречу, новый день, это ли не счастье? А исчезнуть я хотел лишь там, в зале пророчеств. Ведь несмотря на маску и темную мантию пожирателя, я его узнал. И не смог поднять палочку, даже для вида послать простейшее заклинание. И он тоже. Нас разделяли несколько шагов, кругом кипел бой, но пару мгновений мы ничего не видели и не слышали. Тело не слушалось, мысли исчезли, только глаза, только пристальный взгляд в ответ. ~~~~~ — Я не смогу сражаться против тебя. Кажется, я, дурак, влюбился как мальчишка. Но ведь так не бывает, правда, Сириус? Это был единственный раз, когда Руди назвал меня по имени, в ту нашу последнюю ночь. А я не смог. Не ответил ему, притворившись спящим. Думаю, он заметил мою уловку, только гордость не позволила ничего сказать. А утром мы расстались, чтобы вечером встретиться в Министерстве. Он в маске, на стороне моих врагов. А я? Я один. Все время после побега, эти чертовы три года, так и не получилось стать снова своим. На собраниях и праздниках я держался чуть в стороне. Нет, от разговоров и объятий не уходил, но никогда сам не проявлял инициативы. Даже с Гарри. Мальчишка, похожий на Джеймса, не заменил бы мне лучшего друга, а я не имел права попытаться стать ему семьёй. Главное, я завершил ритуал втайне ото всех, и больше Гарри ничего не угрожало. ~~~~~ Кто-то кричит, кто-то уклоняется от проклятий. Вокруг кипит бой, только мы стоим и смотрим друг на друга. Пересохшими губами я смог тихо произнести: — И я не смогу. Прости. А потом... * * * Все были уверены, что Сириус Блэк погиб, сражаясь с Беллой. Что именно ее заклинание швырнуло его в Арку. Все, кроме Руди. Лишь он видел, как за мгновенье до удара проклятья, летящего в его сторону, Блэк сам сделал шаг назад. Он решил исчезнуть. Так бывает, когда не можешь больше сражаться с судьбой, когда понимаешь: пути назад нет, а идти вперед нет сил. Руди ненавидел Блэка за слабость, в душе завидуя ему. Ведь чтобы сделать шаг в пропасть, тоже нужно мужество, которого ему самому так недоставало. Он будет брать самые страшные и опасные задания, он будет гоняться за смертью. Лишь бы перестать видеть во сне ярко-голубые глаза и движение губ: — Прости. И когда придет время, будет палочка, будет зеленый луч смертельного проклятья, напоследок Руди успеет вздохнуть с облегчением — догнал. И лишь себе сможет признаться, что в ту ночь в Министерстве магии он тоже так хотел исчезнуть.