Обходные пути

      Парень в быстром темпе барабанит кончиками пальцев по подлокотнику кресла, что наводит Сокджина на определенные подозрения о его сегодняшнем состоянии. Об испытываемом дискомфорте и волнении говорит и его наглухо, под самый ворот, застегнутая рубашка.       ― Вас что-то беспокоит, Намджун?       ― Доктор Ван Фей Фей считает меня нестабильным.       ― Что ж. Думаю, что не удивлю вас, если скажу, что она абсолютно права.       Психиатр добивается желаемого результата: на губах Намджуна за секунду вспыхивает искренняя улыбка, которая так же быстро и угасает       ― Эта причина удерживает ее от романа со мной.       Очки занимают положенное место на носу Намджуна, ему срочно нужно почувствовать себя защищенным, поставить перед Сокджином стену. Доктор знает о нем слишком много (если в отношении психиатра, вообще, применимо это «слишком»), больше всех остальных знакомых, даже если суммировать все их знания о нем.       ― Она всего лишь проявляет благоразумие. Фей беспокоится за вас и боится, что в момент, когда она отпустит себя, вернуться в рамки уже не получится. Задушить вас опекой и постоянными попытками проанализировать слишком просто. Потому что вам не нужно это от нее. Вам нужно это от меня.       ― И что, доктор? Предлагаете попробовать роман с вами?       Намджун пытается отшутиться, успев уже сто раз пожалеть о том, что вспомнил про Ван Фей Фей, но, когда Сокджин отвечает, в его голосе звучит предупредительная серьезность.       ― Я не завожу романов. А особенно на работе.       Мысль об отношениях с собственным психиатром возникает у Намджуна впервые, однако он не может не признать всей ее соблазнительной привлекательности. Потому что Ким Сокджин ― это колкий взгляд, острый ум и показная, обволакивающая мягкость. Это опасность. Как раз то, чего он ищет. То, что ему было так нужно.       ― Но я ведь не совсем ваш пациент. Я ваш друг.       Доктор уже открывает рот и пытается возразить, но собеседник решительно поднимает руку, чтобы тот дал ему договорить.       ― Я обещаю, что роман никак не повлияет на наши сеансы. Все будет только за пределами этого кабинета.       ― Вы на это не способны, Намджун. И я тоже, ― он иронично усмехается и перефразирует, ― вы ведь не только мой друг. Вы мой пациент.       Намджун не может не признать, что уламывать на подобное безумие мужчину ему не приходилось никогда, однако понимание того, что ему могут отказать, довольно болезненно, поэтому он не оставляет попыток.       ― Но мне нужно это и как пациенту!       ― Намджун, ― впервые за всю историю сеансов голос Сокджина звучит строго, ― я могу дать вам сочувствие и поддержку, могу выслушать, помочь разобраться с противоречиями, я способен на понимание. Потому что это для меня просто. Но роман...       Психиатр прерывается и беспомощно разводит руками, понимая, что впервые за все время практики не знает, как объясниться, но Намджун не дает ему привести мысли в порядок.       ― У вас были сложные романы?       При такой-то внешности наличие бурной молодости ничуть бы не удивило Намджуна, но ему хочется узнать больше, он устал от бесконечных монологов, и ему плевать на то, что такое поведение обычно именуется, как «нарывается».       ― Сегодня должны говорить вы, а не я.       ― Вы мой друг или психиатр?       Со стороны парень выглядит раздраженным, но из себя выводит вовсе не беседа и отнюдь не ее бесполезность, а неподатливость Сокджина.       ― Вообще, или в данный момент?       ― Вы уходите от темы. Значит, не было. Сложных романов или вообще?       ― Намджун!       Несдержанность психиатра, этот резкий окрик ― нечто удивительное, и парень почти гордится собой: еще чуть-чуть и тот поймет, что собеседник от него не отвяжется.       ― То есть, не было вообще.       ― Были. Короткие и незапоминающиеся.       ― Но почему вы, черт возьми, тогда думаете, что это сложно?       Глаза в глаза. Сокджин снова отстранен и непоколебимо спокоен: он неплохо адаптируется в сложноконтролируемых ситуациях.       ― Я предпочитаю доверять Фей.       ― Но она не такая, как вы.       Он ищет вопрос, который может помочь вернуть их беседу в нужное русло, но такой все никак не подворачивается, и Сокджин лишь строго смотрит на своего пациента, превратившего их сеансы черт знает во что и теперь ожидавшего бурных апплодисментов.       Сокджин давно посоветовал бы ему сменить психиатра. Ни он, ни Фей не справились со своей задачей: одинокую душу Намджуна не останавливают ни возраст, ни пол. Он уже не тот Ким Намджун, каким явился на сеансы в первый раз, загнанным, испуганным фокусами собственного разума. С течением времени в нем что-то надломилось, изменилось. У волчонка прорезались клыки. Может быть, именно поэтому Сокджину так хочется подчинить его своей воле.       ― Хотите знать, почему именно вы? Пожалуйста. Вы очень, ― Намджун может долго рассказывать психиатру о его гениальности, но вместо этого неожиданно даже для себя хрипло выдыхает одно слово из подсознания, ― опасный.       Голова Сокджина откидывается назад, на спинку кресла, и мужчина громко, почти добродушно заливается своим странным смехом. Намджун видит лишь его дергающийся на сильной шее кадык, и ему остается лишь надеяться, что доктор позволит ему однажды касаться ее губами.       ― А у вас-то самого романы были?       ― Только до поступления в университет.       Теперь улыбается Намджун, понимая, что почти победил: крепостные стены, ограждающие собеседника, рушатся вместе с его хваленым самообладанием.       ― А потом?       ― А потом я стал странным.       Сокджин сдержанно улыбается и продолжает методично добивать его далеко не ангельское терпение своими безразличными, холодными вопросами, но Намджун понимает, что это нужно им в их отношениях психиатр-пациент, так будет проще, они должны обязательно расставить все точки над «и».       ― Что входит для вас в определение «роман»? Что вам нужно от меня, от отношений со мной? Каким бы вы хотели в них меня видеть? Не говорите «не знаю», которым вы так любите прикрываться. Заметьте, я еще пока ни на что не согласился.       Это самая длинная речь Сокджина за последние несколько их встреч, обычно он просто слушает, как и подобает хорошему психиатру, задает наводящие вопросы, и Намджун не знает, заинтересован ли тот в разговоре или просто тянет время, приближая конец сеанса. Обычно в темных глазах невозможно отыскать ни одной подсказки. Он пациент, которого готовы выслушать, но он до дрожи в коленках боится, что вся его решимость может сойти на нет под внимательным взглядом.       ― Я ведь уже говорил, мне нужен человек, на которого я могу положиться. Тот, с кем я не буду чувствовать себя одиноким.       ― Слишком размыто, вы и сами понимаете. Мы взрослые люди. Давайте решим все сразу. Роман ― не связь на одну ночь, пусть и самая прекрасная. Я могу прямо сейчас сделать так, что наша беседа отнюдь не плавно перетечет на территорию спальни, но это не пойдет на пользу. Кстати, раз уж об этом зашла речь. Нужна ли вам интимная связь со мной?       Сокджин ненавидит говорить загадками, даже когда его слова становятся чересчур для людей, предпочитающих завуалированные мысли. Он всегда действует прямо, не давая себе возможности свернуть, и сейчас, с удовлетворением отмечая, что Намджун все же краснеет, добивает его.       ― Вас пугает или не устраивает мой пол?       Ладонь Намджуна накрывает смущенное лицо, пряча от психиатра одну из алеющих щек и изумленно приоткрытые губы, на что тот понимающе усмехается и, словно дирижер, плавно взмахивает рукой, чтобы пациент продолжал.       ― Нет.       Несмотря на то, что внешне Сокджин остается совершенно спокойным, внутри все переворачивается, он не двигается и почти не дышит, ожидая продолжения, и похоже, что пациент это четко видит.       ― Мы взрослые люди, ― Намджун намеренно копирует манеру его речи, ― давайте не будем прятаться за условностями и бездушной терминологией. Учитесь выражаться, как живой человек, а не как машина. Секс. И да, он мне от вас тоже нужен.       ― Боюсь, что это не в моих силах, ― сердце пациента успевает пропустить пару ударов, когда психиатр все же продолжает, ― выражаться, как человек.       Намджун облегченно выдыхает, кивая: все так просто, с Сокджином все так просто. Он чуткий, он слышит и понимает его, как никто другой.       ― Я просто хочу, чтобы вы всегда оставались со мной таким, каким я знаю вас в данный момент. Больше мне ничего не нужно.       ― Да вы романтик.       Сокджин покровительственно улыбается и, оторвавшись от спинки кресла, слегка наклоняется в сторону парня, тот делает то же самое. Их колени, руки и лица совсем близко друг от друга: чуть сдвинься вперед, и соприкоснутся, но пока еще рано, слишком рано.       ― И все благодаря вам, доктор.       Кресла стоят ровно на таком расстоянии, что, оставаясь в сидячем положении, соприкоснуться они могут лишь руками, Намджун думает о том, что это часть плана его психиатра, тот слишком умен, чтобы любая из мелочей в его кабинете оказалась случайностью, простым наложением нескольких факторов. Сокджин все всегда знает заранее, он превосходно играет в шахматы и умеет рассчитывать ходы, их незатейливые комбинации.       ― Я от души надеюсь, что вы мне не льстите, потому что для меня это не комплимент.       Сокджин качает головой и плавно встает с кресла, давая Намджуну время опомниться и отказаться от опасной затеи, но тот лишь выжидающе смотрит на него. Доктор делает шаг вперед, оказываясь между разведенных коленей, и парню, чтобы продолжать видеть его лицо, приходится откинуться на спинку кресла и запрокинуть голову. Ладонь мягко ложится ему на щеку, согнутый большой палец упирается в уголок приоткрытых губ.       ― Как и для меня.       Сокджин думает о том, что посоветовать сменить психиатра пациенту стоило уже давно, но он не хотел его отпускать, парень был ему нужен. Можно сказать, что он привязался. Вот и сейчас, когда так хочется плюнуть на все, сделать шаг навстречу, он думает о том, что не должен так поступать, не должен проводить экспериментов над ним.       У мальчишки такой восхитительный букет психических болезней и отклонений, что потерять его кажется чистой воды безумием.       ― Вы уверены в своем решении, Намджун?       Парень понимает, что не сможет признаться в том, что его первый психиатр может стать и его первым сексуальным партнером, потому что не хочет, чтобы тот знал об этом.       ― Я думал, это вы ломаетесь.       Когда захочешь оттолкнуть меня, вспомни, что сам захотел этого.       Намджун крепко закусывает губу, но спрятать улыбку все же не получается, и Сокджин очерчивает ее кончиком большого пальца. Психиатр наклоняется, чтобы мягко, но настойчиво коснуться искусанных, шершавых губ своего пациента, пока его ладонь плавно соскальзывает на шею.       Рот Намджуна приоткрывается, но Сокджин не торопится, пробует без спешки, ему нужно запомнить детали: вкус (кофе, к сожалению, без сахара и корицы), грань между текстурами обветренной поверхности губы и гладкой кожей внутри, тепло живого тела. Сейчас он не думает ни о чем, кроме Намджуна, намертво вцепившегося в его плечи, и том, что его внимательные, всевидящие глаза полуприкрыты, а ресницы мелко подрагивают.       Послушность и покорность, доверчивость действуют, как магнит, он готов признать, что у него еще не было таких податливых партнеров, готовых меняться под его прикосновениями размягченной глиной под чуткими руками гончара, и Сокджин обещает себе вылепить из своего пациента шедевр, который однажды сможет превзойти мастера.       Сокджин распрямляется, и Намджун настолько не хочет отпускать его, что даже отрывается от кресла, повисая на его плечах, но уже через секунду, будто проснувшись, отрывает глаза и разжимает руки. Психиатр неотрывно следит за тем, как его пациент облизывает влажные губы и осторожно, опасаясь стереть оставшиеся на них отпечатки прикосновений, трогает кончиками пальцев.       ― У вас еще есть пациенты на сегодня?       Голова Намджуна запрокидывается, он демонстрирует собеседнику натянутые жилы, напряженные мышцы шеи, и тот опускает на нее ладони, оценивая по достоинству.       ― Нет. Теперь только вы.       Ты и я. И ничего больше.       Сокджин упирается коленом в кресло и продолжает ненастойчиво массировать шею парня, чередуя поглаживания и надавливания, ему хочется делать все медленно, не спеша, с толком и расстановкой, дать и себе, и ему запомнить каждое прикосновение, позволить почувствовать, кто из них хозяин. Потому что Намджуну нужен постоянный, неусыпный контроль, необходим тот, кто возьмет за руку и так уверенно проведет за собой, что парень даже не подумает усомниться в правильности действий.       ― А если мое время кончится?       Слишком много болтовни, а она отвлекает от главного. Сокджин убирает со лба пациента непослушную прядь и касается обнажившейся кожи губами, с удивлением размышляя о том, что и ему не чужда нежность.       ― Об этом можете не беспокоиться.       С одобрительной усмешкой Намджун запускает руки под полы расстегнутого пиджака и кладет их на талию психиатра. Но тот лишь молча разглядывает парня, улыбающегося в ответ так, что Сокджин начинает сомневаться в своих выводах. Его расчеты верны, но для другого Намджуна, невинного, испуганного мальчика, который приходил к нему с дрожащими коленями и блестящими каплями на слипшихся от соли ресницах. Для заблудившегося в своем сознании ребенка, который бродил во сне и снова и снова, раз за разом видел по ночам кошмары.       Его всегда привлекало детское, невинное желание получить хотя бы каплю внимания взрослого человека, ему нравилось быть авторитетом для Намджуна, рано потерявшего родителей.       Сокджин устал искать поводы и оправдания для того, чтобы однажды оказаться к нему ближе, чем позволено простому врачу. Сначала он ждал совершеннолетия пациента, но, как стало понятно сейчас, это оказалось простой отговоркой. Ему нравилось упорство паренька, его желание справиться со всеми своими недугами, а он собрался их культивировать, полностью ограничить его связи с другими людьми, с обществом, по-другому бы попросту не получилось.       Психиатр осторожно берется за дужки очков, тянет их на себя, разрушая последнюю стену, и осторожно опускает на тумбочку у кресла. Без них Намджун чувствует себя обнаженным, даже на лице на секунду мелькает беззащитность, но усмешка становится только отчаяннее: он не теряет надежды выстроить барьер.       Константы это скучно, область Сокджина ― системы уравнений со сложными переменными, где главное ― безошибочно рассчитать результат, а иначе ― крах, безупречная катастрофа.        В этот раз Джин охотно пользуется приглашением, отпуская себя и позволяя языку бесчинствовать в приоткрытом рту, потому что на самом деле он желал этого с самой первой встречи. Горячие десны, обманчивая гладкость ровных зубов, призрачная тонкость уздечки и ощущение гладкого подбородка на своем, точно так же идеально выбритом. Намджун слегка прикусывает его губу, пытаясь вернуть себе контроль, однако Сокджин властно сжимает пальцы на его плечах, показывая, что делать этого не стоит.       То, что парень пытается оставить на нем зримые отпечатки ― правильно, потому что он сам когда-то точно так же оцарапал его детски-нежную душу.       Ловить несдержанные стоны Намджуна по-своему прекрасно, как и надавливать ладонями на плечи, когда тому хочется привстать, чтобы быть чуть ближе, получить больше. Сокджин напористо оглаживает один за другим его выпирающие позвонки и с очередным выдохом в свои губы немного отстраняется, возвращая пациенту ощущение реальности, потому что тот нуждается в передышке.       Джин удерживает себя от бесстрастного вопроса о состоянии Намджуна и, не медля, цепляется пальцами за ворот его теплого вязаного свитера.       Без задабривающих, отключающих сознание поцелуев: парнишка должен полностью отдавать себе отчет в том, что и с кем делает. Забравшись ладонью под свитер, Сокджин не без раздражения обнаруживает тонкую майку и неосознанно морщится: Намджун прячется, на нем все еще слишком много одежды.       Ладони уверенно соскальзывают вниз по свитеру, хватают его край и нетерпеливо тянут с выгибающегося тела вместе с майкой. Вычурность им ни к чему: колючий ворох, перетянутый куском белой хлопковой ткани, не картинно летит через всю комнату, а спокойно падает за кресло. Запястья путаются в узких манжетах свитера, и поэтому Намджун не может вернуться в прежнюю позу, так и остается сидеть с заброшенными на спинку кресла руками.       Сокджин придвигается совсем близко, позволяя их губам встретиться, телам (одному низко наклоненному, другому выгнутому навстречу) соприкоснуться, опирается локтями о спинку кресла и тянется к связанным рукам, осторожно, без резких движений выпутывая их из шерстяного плена. Его до безумия длинные, подрагивающие пальцы путаются в растянутых петлях крупной вязки, но Сокджин только усмехается во влажные губы.       Ты попался, Намджун. Как мотылек в паутину.       Парень, заключенный в кольцо его сильных рук и правда выглядит пойманным, однако эта тяга оказаться в ловушке чуть ли не нарочита.       Свитер бесшумно падает на пол, и Намджун сразу же хватается за лацканы Сокджина, упирается кулаками в его грудь и слегка отталкивает от себя, желая получить большую свободу действий. Он тянет пиджак с плеч психиатра, но тот вскидывает их, не позволяя ему этого сделать: еще не время, сейчас у него совершенно другие планы.       Губы Джина смещаются вниз, мягкими поцелуями добираются по линии челюсти к мочке уха, где кожа совсем по-детски чистая и нежная, и прихватывают ее. Намджун выгибается, и Сокджину хватает еще пары хаотичных прикосновений для понимания того, что это не эрогенная зона пациента, просто ему нравится, когда его целуют именно так, как это делает он.       Изучая его тело, психиатр оставляет в голове пометки, собираясь в свободное время (если оно у него с теперешним положением дел появится) составить карту. Кожа под подбородком и на шее у парня восхитительно мягкая, Джину чудовищно хочется насладиться ей в полной мере.       Грудь Намджуна безволосая, кожа правильно загорелая, как бывает не после длительных солнечных ванн и соляриев, а после проведенных на свежем воздухе без футболки дней. Видно это по рукам, которые немного, на грани видимости темнее торса и загорели равномерно, со всех сторон: он не валялся на шезлонге посреди желтой песчаной полосы. Его загар равно далек, как от аристократической бледности светских львиц, так и от шоколадного тона молоденьких модниц, но Сокджин чувствует искренность поцелуя солнца.       Под непрочной кожей парнишки перекатываются мышцы: его тело намного сильнее и красивее чем кажется под ворохом бесполезной одежды.       Если бы у Сокджина была возможность, он бы сжег всю одежду Намджуна, чтобы он больше никогда не посмел скрыться, спрятал бы его в одной из дальних комнат и не показывал бы никому, эгоистично лелеял бы для себя одного и любил так, как не смог бы никто на этой грешной планете.       Джин опускается на колени перед невысоким креслом и рассматривает пупок пациента, аккуратный, небольшой, но, тем не менее, глубокий, касается его губами, чувствуя короткие мягкие волоски. Сверху раздается приглушенный и от этого немного странный звук, реагируя на который психиатр и поднимает взгляд: голова мальчишки запрокинута, шея выгнута и вытянута, покрасневшая нижняя губа беспомощно закушена, глаза прикрыты.       ― Все в порядке?       Руки Сокджина сжимаются на пряжке его ремня, и внимательный взгляд упирается во вздернутый подбородок, психиатр терпеливо ждет ответа.       ― Да.       ― Не сдерживайтесь, так будет легче.       Хриплое дыхание и рваные вздохи Намджуна задают вечеру ритм, биение пульса ― темп, невнятные звуки, вырывающиеся из его горла, ― тональность, и Сокджин, как истинный ценитель классики, признает ее ценность. В то же самое время Намджун слышит другую музыку: тихое звяканье пряжки ремня и прерывающийся треск заедающей молнии.       Для того чтобы Сокджин смог стащить с него джинсы, парню приходится слегка приподняться, упершись головой в спинку кресла, а руками в его подлокотники. Психиатр садится на пол у ног своего пациента, наконец, скидывает пиджак (теперь уже и ему кажется, что в комнате слишком жарко) и небрежно бросает его на свободное кресло, за пиджаком следуют жилет и цветастый галстук, но на этом он ограничивается.       Сокджин тянет джинсы с лодыжек Намджуна, как с маленького ребенка, путающегося в собственной одежде, и рассматривает узкие ступни с тонкими багровыми ниточками подживающих ранок, со сходящей желтизной синяков. Пальцы на его ногах почти такие же, как и на руках: длинные, с крупными костяшками и широкими розовыми ногтями. Из чистого научного интереса доктор касается губами его выпирающей коленки и одновременно с этим ненавязчиво поглаживает внутреннюю сторону ступни парнишки, но тот в ответ лишь поджимает пальцы и рвано вздыхает.       Обратного пути нет, но я могу сказать тебе, что это не так, чтобы не было так страшно.       Когда Сокджин лишает его последней надежды, стаскивает с него дешевые черные трусы, Намджуну кажется, что мир рушится, разваливается на куски вокруг, а они в центре, одни, и нет больше никого кроме них. Психиатр выглядит заинтересованным и слегка растерянным, однако скорее потому, что не знает с чего начать: путей, по которым он может провести своего пациента слишком много.       В конце концов, он разводит ноги Намджуна, задирает их вверх, позволяя опереться о подлокотники кресла и замирает, с ухмылкой оценивая открывшиеся перспективы: вот он, почти ничего не осознающий и готовый к любому безумству из тех, на которые его соблаговолят совратить. Щеки лихорадочно пылают, глаза беспомощно бегают от неуместного и запоздалого стыда, но он не сопротивляется, потому что честен сам с собой: доктор сделает так, чтобы он чувствовал себя лучше, чем это, вообще, возможно.       Губы Сокджина на пробу касаются его прижимающегося к животу члена, и Намджун понимает, что уже ни в чем не уверен: не уверен в том, что происходящее реально, что в кресле сидит именно он, что к его телу не подведены электроды, что они не подведены к языку Джина. Психиатр старательно облизывает головку и берет ее в рот, спокойно глядя пациенту в лицо и ухмыляясь одними глазами.       Они оба знают, что такое шоковая терапия.       Руки безвольно свисают вдоль боковых сторон кресла, длинные пальцы дрожат и судорожно сжимаются в отчаянном стремлении вцепиться хоть во что-нибудь, но самое страшное, что может представить воспаленное воображение психически нездорового Намджуна ― зарыться ими во все еще безупречную прическу доктора. Ему намного легче умереть на месте или провалиться под землю, чем коснуться идеально уложенных волос.       Растянутые губы плавно скользят вверх и вниз, психиатр берет совсем неглубоко, немного небрежно, не принимает в себя даже половины длины, но его язык выписывает на члене узоры.       Намджун задыхается. Он не способен даже совладать с вырывающимися из приоткрытых губ звуками, несмотря на то, что изо всех сил пытается удержать их в себе. Он мечтает о том, чтобы потерять голос, или хотя бы о том, чтобы тон стал немного ниже, потому что с каждым садистки медленным движением головы, он стремится вверх, а Намджуну совершенно не хочется пищать.       Сил не остается даже на то, чтобы разорвать зрительный контакт, Сокджин удавом удерживает его взгляд, но не потому, что хочет помучить: он ловит малейшие изменения в лице пациента и регулирует свои действия, подстраивается под него.       Еще никто и никогда не был так внимателен к Намджуну, как он, поэтому пальцы, мягко касающиеся приоткрытых губ, он ловит, втягивая в рот, и посасывает, стараясь делать точно так же, как делает психиатр. Кажется, что тот на секунду теряет самообладание: глаза прикрываются, а губы продвигаются чуть дальше, чем он позволял им до этого, но пальцы выскальзывают наружу, и Сокджин берет себя в руки.       Указательный палец мягко обводит основание его члена и скользит вниз, пока не упирается в сжимающееся отверстие. Первые несколько секунд Намджун размышляет о собственной неготовности к данному шагу, но вместе с тем, как Сокджин в очередной раз двигает головой, палец оказывается внутри так, что парень не успевает понять, как это произошло. Со вторым пальцем чуть сложнее, но в тело пациента он входит без особых усилий со стороны Джина, все снова получается так быстро и безболезненно, почти неощутимо, что Намджуну это кажется неправильным.       Чужие пальцы не должны оказываться внутри с пугающей легкостью, и от их ритмичных, поглаживающих движений не должно хотеться насаживаться глубже, он, в конце концов, не девушка.       Член Намджуна исчезает между ярких губ Сокджина и появляется вновь, точно так же, как пальцы исчезают и появляются в нем самом, и он тонет в темных глазах психиатра, понимая, что пути обратно не будет, его больше никогда не отпустят. Для осознания данного факта не нужно быть эмпатом.       Холодные пальцы раздвигаются и сдвигаются, как ножницы, медленно растягивают его, открывают. Сокджин резко выпрямляется, не вынимая их, и приближает губы к уху пациента, чтобы вкрадчиво поинтересоваться:       ― Вам нужно кончить прежде, чем я вас трахну?       То, что Сокджин до сих пор обращается к нему на «вы» могло бы показаться до ужаса нелепым и смешным, но посмеяться у Намджуна в данной ситуации получилось бы вряд ли, он даже не может ответить. Потому что пальцы то ли намеренно только теперь, то ли, действительно, случайно (Намджун склоняется к первому), входят именно так, что ему хочется кричать в голос. И он опасается, что это и произойдет, если все же откроет рот.       ― Да... Да!       Сокджин удовлетворенно хмыкает и опускается в прежнюю позу, однако, вопреки ожиданиям, не насаживается на его член ртом, а склоняется чуть ниже и проводит языком по натянутой коже прямо над двигающимися в нем пальцами. Только тогда психиатр ловит губами головку и старательно проводит по ней языком, не продвигаясь дальше; в глазах у Намджуна темнеет.       ― Посмотрите на меня, Намджун, ― головка входит и выходит с еле-слышным звуком, ― чаще всего я предпочитаю то, что требует затрат сил и энергии, в том числе умственной, для получения результата.       Намджун считает, что Сокджин окончательно свихнулся. Возбужденный человек не может говорить так спокойно, а если он все же не возбужден, то зачем делает все это с ним, зачем обещает полноценный секс?       ― До вас достучаться было очень трудно.       Губы вновь оказываются на члене, и Намджуну кажется, что он сможет кончить, если Сокджин сделает хотя бы пару полноценных движений, но тот берет чуть глубже головки и выпускает его изо рта. Пальцы двигаются точно так же, то внутри, до упора глубоко, то, оказываясь полностью снаружи, поглаживают его по бедру.       Терапия выглядит эффективной: по его собственным расчетам, он должен бы был в подобной ситуации потерять связь с реальностью и временем, снова забыть, кто он (сомневаться, не является ли одной из непрестижных и неприглядных куртизанок), но на деле все иначе. Его зовут Ким Намджун, и он под надежным присмотром своего психиатра.       Если он и выпадет из реальности, то от недостатка кислорода в голове, это простая физиология: вся кровь сейчас движется в другом направлении, и мозгу такое положение вещей не очень нравится.       Сокджин методично доводит его до грани и сбавляет напор снова и снова до тех пор, пока каждое прикосновение, даже той ладони, что лежит на его бедре, не становится близким к решающему. Веки так и норовят рухнуть вниз; ресницы мелко подрагивают; искусанные, воспалившиеся губы приоткрыты, ловят драгоценный воздух. Джин запечатляет поцелуй над выпирающей тазовой косточкой, и Намджун с удивлением чувствует третий проталкивающийся в него палец, но запротестовать не успевает: кончает, с громким стоном выплескиваясь на собственный живот и запрокидывая голову.       Доктор поднимается на ноги и скрещивает руки на груди, только теперь осознавая, что его собственное возбуждение приняло уже болезненный характер и имеет мало общего с наслаждением, которого он так ждал. Намджун выпрямляет ноги и тянется за спинку кресла за футболкой, после чего долго выпутывает ее из свитера, чтобы вытереть испачканный живот.       ― У вас все хорошо, Намджун?       Парень тут же вскидывает голову и заглядывает ему в глаза с выражением искренней благодарности на лице, только теперь замечая между бровей Сокджина тонкую складку. Много времени на то, чтобы понять причину недовольства собственного психиатра не требуется, нижняя губа тут же оказывается безжалостно, чуть ли не до крови закушенной: взгляд опускается на вздыбленную ширинку доктора.

***

      Поднимаясь из кресла, Намджун не думает о тех вещах, о которых бы должен был думать. Он не пытается понять, почему его телу и разуму так комфортно рядом с Сокджином, почему он с такой готовностью открывается ему навстречу, почему с ним лучше, чем с женщинами. Он не хочет этого знать, просто берет психиатра за плечи и тянет на себя, чтобы выдохнуть в ухо:       ― Ваша очередь, доктор.       Намджуну плевать на то, что это не просто нарушение субординации, их связь может доставить по-настоящему серьезные проблемы: лечащий врач должен быть полностью объективен в том, что касается пациента, особенно психически нездорового. Он готов забыть о том, как упорно боролся за свой мозг, ради того, что теперь происходит с его безумно колотящимся в груди сердцем.       Потому что рядом с ним доктор Ким Сокджин, во время общения с которым лучше забывать про обходные пути.