Пух и прах

      Люси умерла.       Просто раз, и все! Секундой ранее еще улыбалась и втайне от мужа водила своими бледными холодными пальцами по совсем детской щеке мага, зарывалась рукой ему в волосы и оттягивала ногу в сторону, утыкаясь Зерефу куда-то в ключицы.       А потом конец.       И ничего.       Конечно он ждал ее смерти. По факту был уверен, знал, чувствовал, — да все сразу! — что она умрет. Надеялся только, что этот момент настанет как можно позже, и Люси вдоволь насладится своей жизнью.       Надышится грудью до износа легких; натанцуется так, что ноги растеряют свою подвижность и на улыбается на жизнь вперед.       Что Люси поживет за них двоих.       Но, как и самому красивому цветку, ей пришел конец.       Быстрый и бесповоротный.

***

      Акнология говорит себе не сожалеть, но сожалеет так сильно, что снова невольно вспоминает о смерти Анны — такой внезапной, словно летний ливень или гроза посреди зимы. Все одинаково немыслимо и непредсказуемо, все ровно такое же, что предвидеть невозможно.       Вот и он. Оплошал.       Дурак, что еще можно сказать.       Что вообще можно было сказать в тот момент?       Они — бессмертные, наученные жизнью волшебники и,       …все-таки, обычные глупцы.       Мечтатели, если вам так угодно.

***

      Ее хоронили на закате, как-будто с наступлением ночи все должно было забыться. Вообще, ничего никогда не забывается, а кладбище, если уж сравнивать, то это одна большая книга историй.       Сначала мать, потом дочь, ее муж, первый ребенок и далее по списку ушедших.       Это один водоворот,       который и заканчивается, тоже,       …одинаково — просто бам, и все.       Конец.

***

      Там было много слез. Там плакали все до единого и Зереф, даже если бы попытался выжить из себя слезинку, то только бы разочаровался сам в себе и посчитал себя черствым и бездушным, что расстроило бы мало.       Натсу, которого Зереф поймал взглядом, плакал и, наверное, он плакал там за всех сразу: и за него, и за Акнологию. Возможно последний и сам поддался чувствам, Зереф не знал, да и все равно, они не были столь хорошими друзьями, чтобы маг всерьез об этом думал и, тем более, переживал.       Просто один из них, Зереф, оказался быстрее, оказался живым и бесчеловечным до чертиков и влюбился, так сильно и нелепо, а Акнология — скучный и занудный все продолжал жить историей и глазеть на Люси, как на восьмое чудо света.       Как на Анну, черт подери!       И все же, стоило вспомнить, что было то, что Люси оставила после себя — это написанный роман, связка ключей и дочь. Зереф ее уже любит, как любил обоих родителей — разрушительно и бесповоротно, тягуче и тепло, как не полюбил бы что иное.       Люси он любил сильно, затуманено. Она была, как первый снег, как первый капли дождя, как первые цветы, как первые звезды на небе, как первые грозовые тучи, она, черт возьми, была первой, кого он полюбил так!       По-взрослому?       А Натсу был младшим братом.       И этим все сказано — Зереф желал его защитить, желал быть героем в его детских глазах, желал сидеть с ним рядом, когда его мучили кошмары, и заваривать по утрам для него чай, стирать его одежды и читать сказки.       Любовь, которую Зереф испытывал к Натсу — одно из самых светлым, трепетных и лучших вещей в его жизни.       Как и его брат.       Который плакал там за всех.

***

      Вечером, после того, как остывшее тело Люси опустили в холодную землю, Акнологии пришло письмо и… он тогда понял, что ненавидит Зерефа еще сильнее, чем могло показаться на второй взгляд — это был тот взгляд, который появлялся спустя то время, когда становится ясно, что-то первое впечатление — полное дерьмо, а второе, соответственно — еще более мерзкое и истинное.       В письме было всего три слова. Три. Которые вывели его из себя так же быстро, как стало ясно, что второй взгляд — тоже ошибочный, и тут уж подойдет третий.       «Льешь драконьи слезы?»       Шутник!       Однозначно, Зереф хотел подковырнуть ножом рану и вышло у него это удачно. Хотя представить с каким голосом Зереф это говорит — не получилось, но это должен быть или опустошенный, или полный иронии и сарказма голос, потому как вопрос нес в себе лишь ехидство и бездушное превосходство.       Самое интересное началось позже, спустя пару часов, когда уже, казалось, ожидать чего-то не стоит — приехал Зереф. Приехал и был такой не такой, что Акнология даже подумал, что это плохая иллюзорная картина, а не маг.       Но это был он.       И Акнология его ненавидел, потому что нес смерть Анны, и Люси (Анны) на себе, а Зереф просто заявился, такой без эмоциональный и без капли сожаления во всем себе — что уж тут можно было говорить о глазах?       Акнология бы с радостью разделил это бремя, эти потери с ним — потому что это тяжело, и он не справлялся, потому что Зереф совсем ничего не чувствовал, а самого дракона преследовали призраки прошлого — Люси, Анна, Люси? Анна?       Кто, черт подери?!       И на секунду ему уже показалось, что он ненавидит уже ее — их.

***

      Ночью Зереф спал в выделенной ему комнате на старом матраце, накинув на свое худощавое тело не менее старый и потрепанный плед.       Акнология его ненавидел и желал ему смерти, но он почти взвыл от счастья, когда его прекрасный слух уловил тихое шуршание в комнате мага.       Тот спал беспокойно. Был бледным и, казалось, умирал наяву. Его били конвульсии, и он давился своими же рыданиями, он шептал ее имя так часто, что все его бормотания превратились в один неясный лепет.       Люси, Люси, Люси… уже мертва.       Но для Акнологии — так поздно.       А единственным спасительным кругом для мага стал грубый удар под ребра носом сапога и не менее грубое: «Проснись!».       Она умирала и во все, и наяву, и Зереф, который должен был быть вместе с ней, так и застрял где-то между.       Уж лучше бы сдох.

***

      Сейчас единственным лекарством для Зерефа является Мэри — улыбчивая, как отец, и мягкая, как мать. То любимое и лучшее в ее родителях, теперь было в ней.       И в ней была Люси.       И в ней была Анна.       Но только Зереф уже достигает финиша, а Акнология — нет. Акнология копошится и смотрит на Мэри с удивлением и затаенной печалью, путает ее имя с совсем другими, и в конце концов отводит взгляд.       А Мэри растет, и Зереф совсем по-взрослому зарывается ей в волосы, а она смеется, и они вместе ходят на могилы ее родителей, его любимых. Мэри — она прекрасный слушатель. Она слушает его с придыханием, как ее родители были сильны, как Люси рвало на Натсу и самого Зерефа, как она была красива и с каким большим сердцем был ее отец — который знал о любви жены к другому, который любил Зерефа так же сильно, как и Люси, который был ураганом, который был драконом, которого красные крылья она часто видит в небе, который наконец свободен и от любимой Люси и от Зерефа, ведь что он устал, и, в конце концов, получил свой отдых, который любит свою дочь, который приедет в замок Зерефа на новый год, и который попросит мага любить его и Люси дочь сильнее, чем что-либо, и который, в конце концов, умрет, и Люси, — такая же свободная, там поцелует его в щеку, и они вместе наконец заснут тем самым сладким и долгим сном, и все обиды — останутся только звоном.       Потому что Люси рвало на них двоих, и она целовала Натсу и зарывалась в волосы Зерефу. Потому что Натсу обнимал Люси и слишком резко хлопал Зерефа по спине. Потому что Зереф мог только смотреть на Люси и только просить Натсу ее беречь.       И всего этого для них всегда было предостаточно.       Люси мертва, Натсу вместе с ней, все ссоры и прикосновения — пух и прах, воспоминания. Только лишь Мэри горит и хранит все от них в себе. И Зерефа, тоже, хранит.       Тот в свою очередь хранит Мэри.

***

      Зереф за ними тоскует — и это то малое, что они оставили после себя, ведь есть еще роман Люси, ее связка ключей, белый шарф Натсу, красивые легенды о драконе и принцессе и жгучий огонь в их дочери.       Акнологии почти смешно, и кричит: «Чувствуешь, да?», но Зереф не понимает — что?       Потому сейчас он, кажется, счастлив. Ведь это была красивая история. Очень.       Когда же Акнология в очередной раз задает этот вопрос, Зереф рассеянно хмурится и затягивает тогу сильнее и не понимает — о чем он?       Акнология думает, что тут подойдет четвертый взгляд.