Преступить черту

- Чтобы стать настоящим художником, ты должен понять, каково это быть холстом. Голос Джефферсона заполняет серые стены проявочной. Рикошетит от них и пулями врезается в разум Нейтана так, что, кажется, он рвущаяся струна в замедленной съемке. Узловатые пальцы наставника накрывают запястья подростка. В другом мире он мог бы быть хирургом – запоздалое сравнение всплывает из тёмного омута, в который превратилось его сознание, как только жгут плотно обхватил предплечье, а игла прыснула под кожу свой яд. - Это будет грандиозно. Тебе понравится. Горячий шёпот касается виска. Нейтану не привыкать к колёсам, за свою жизнь он принял их слишком много. Он ждал момента, когда мысли начнут засыпать, верный предвестник того, что сердце уже успело прогнать лекарство по жилам до каждой клеточки его уставшего тела. Но он все ещё был здесь. Глаза подводили – беспощадные прожектора размывали картинку, отчего мужчина казался заключённым в ореол божественного света. Нейтан не видел его лица, но если бы видел, то точно сказал, что этот ангел павший, сдвинувшийся, неправильный, служивший той силе, которая усыпляет бдительность, чтобы навсегда заключить тебя в пучину обсидиановой тюрьмы этих демонических глаз. Прескотт пытался... Он гнался за этим образом, стремился быть таким же, абсолютно бесстрастным и честным в своём порыве запечатлевать тьму каждой вспышкой фотоаппарата. Но его картины были не такими. Мрачными – да, но такими – нет. Нейтан кусал руки, впивался обломанными ногтями в ладони и падал все глубже в бездну, пытаясь найти ответ на свой вопрос, который он сам не решался себе озвучить. Сознание билось птицей с переломанными крыльями о прутья клетки, которой стало его лишенное воли тело. Подросток не чувствовал рук или ног. Он едва ли мог сказать, были ли они у него вообще. Нейтан зафиксирован в импровизированной вечности, сплошь состоявшей из тёмного силуэта распорядителя этого скромного торжества безумия в стенах чертового бункера. - Ты не такой, как они. На порванном холсте не порисуешь. Он соглашается. Пусть его язык сейчас не слушается, а голова не может дернутся, даже чтобы попытаться изобразить кивок. Чисто профессионально Нейтан понимал, он плохой холст. Он изломан, измучен, изувечен изнутри. Наверное, Джефферсон бы смотрелся на его месте гораздо уместнее. Его тело было идеально, художник мог быть не стеснён, выбирать что захочет, это был бы идеальный старт. Прекрасная модель, искусный фотограф. Нейтан был не таким. Он был плохой жертвой. Слишком лёгкой добычей, уже загнанной в угол ланью, мимо которой охотники проходят, бросая вслед лишь полный жалости взгляд. Нейтан знал это. И ему пришлось самому стать охотником. Неумело преследовать призрачный идеал, в попытках скрыть собственную прокаженность. Веки начинают закрываться. Чужие слова уже кажутся слишком нереальными, отчасти потому что вырваны из контекста, отчасти из-за шума, заполняющего его барабанные перепонки брызгами набегающей волны. - Но ты сам по себе интересная история. Нейтан не знает, чего стоит больше бояться. Того что он проснётся или того что не. Ему кажется, что ад – это сплошная тьма за стёклами дорогих очков. И что он больше не властен даже над своей жизнью. После смерти он вновь оживёт где-то в месте похожем на это. Вновь шёпот будет проникать в него, вскрывая старые швы. И он вновь будет тянуться к Нему, утопая в этом взгляде, как кит в мазуте. Если цена за ответ всего лишь безумие, он готов преступить черту.