Таверна "Сны Амаранта"

Сны Амаранта? Не спрашивайте. Однажды мы с братом напились, и нам был сон… видение. Мы видели землепад, и мир в огне, и пир богов во плоти на плоти реальности. Нам было сказано: смелее в путь! Нам дали цель: найти незыблемость мира и сохранить ее… незыблемой. Так мы нашли таверну. Имперский город. Она была там с начала времен, кажется. С поблекшей вывеской и серым камнем стен, на отшибе Храмового района, таком отшибе, что почти Порт. …Ладно, насчет начала времен не знаю, но в Кризис Обливиона точно была. Тогда у постояльцев родилась шутка, традиция угощать посетителя бесплатным элем, если… Дело было так. Один юморист — у нас часто выступают юмористы, барды, прочая словесно-танцевальная богема — решил открыть свой номер фразой; весьма конкретной фразой. — Заходит как-то дремора в бар, — начал выступление юморист. У всех на слуху были вторжения, судьба Кватча, и святая война Империи, никто не знал только, что началась бойня в столице. Спросите очевидцев, все и правда случилось по щелчку пальцев: миг — и паскудная серость неба меняется паскудным багрянцем, и эти твари, черные, как эбонит, и рогатые, как муж Боэтии, в ту ночь, которую даэдрот провел с девяносто девятью любовниками — рогатые твари лезут из гигантских дыр в небе. Наша таверна и так довольно закрытая, замкнутая, «для своих», а тут… Словом, «заходит как-то дремора в бар», — говорит наш комедиант, и — входная дверь бухает раза два, бухает как сердце испуганного быка. Падает. И в бар, вооруженный и злой, заходит дремора. Тот юморист, говорят, никогда не срывал больших оваций. Говорят еще, смех сбил захватчика с толку, и постояльцам удалось оглушить его, запереться, и отстоять свои жизни и целостность заведения в ту ночь. Говорят еще, в ту ночь с ними был демон-бык Морихаус, но, огрим подери этих выдумщиков, может, все было и не так. Сны Амаранта. Вывеска была такой, когда мы пришли. Хозяин таверны умер днем раньше, и завещал бизнес первым гостям, которые смогут «решить проблему». Проблема была в большой налоговой задолженности, и у нас были деньги и связи для ее решения, мы оказались первыми, кто переступил порог, и — в ту же ночь нам был знак; еще одно видение. Думаю, намеков достаточно. Так мы оказались здесь, и таким сделали, а точнее оставили название, ведь вывеска была «Сны Амаранта», а нам с братом должно было сохранить незыблемой незыблемость. Я предупреждал: не спрашивайте. Орма. Орма Колючий. Мой брат Луиджи Вер. Я норд, он — бретон. Один отец, разные матери, общая… судьба? Это нормально, когда твой отец такой человек, как… мой отец. Матери попрекают сходством с мужланом, который поимел их и бросил, сам этот мужлан и лица не кажет в «родной» дом, а ты вырастаешь с маской загадочности на лице (чтоб не объяснять всю прозаичность неполноты семьи) и с неоднозначным отношением к женщинам (подобострастие и презрение… тщательно укрытые маской загадочности). Судьба, мышление — у меня и брата много общего. Теперь еще таверна. Темный, душный, прокуренный зал, бар, невысокая сцена для бардов и прочих фокусников. Кривые стулья и перегородки: планировка в стиле «найди укромное местечко». Здесь каких только личностей не бывало. Говорят, Дагот Ур захаживал. «Никто не потерял лица?» — шутили барды. Второй и третий этажи у нас под комнаты и склад. Четвертый — хозяйский. Часть подвального этажа под продукты, часть — под зал для Важных Персон. Дагот Ура туда не пускали. Сны Амаранта. Закрываемся в Девятой Эре! Наши вечера проходят обычно так: на сцене, в бледном свете айлейдских безделушек (натасканных приключенцами, наверное, со времен междуцарствия), кристалликов, упавших с неба, выступает артист. На него смотрят или не смотрят посетители. За барной стойкой Луиджи, если не гуляет и не пьет, или кто-нибудь из официантов. Я, если не сплю и не гуляю по городу (только глубокой ночью), сижу и смотрю — на зал, на артиста, созерцаю тихое плетение грехов — в Притоне Грехов, посреди Города Грехов. Безопасность у нас на Калиамире. Это данмер, боевой маг, наше наследство, как и вся таверна. Молчаливый, но въедливый. Следит за всеми, скрестив руки на груди, стоя в нише сразу за дверью. В тени. Иногда садится куда-нибудь уединенно, хотя, наверное, стоять уже настолько привык, что не чувствует разницы. После вступления в наследство я дал ему должность демона-быка. Все лучше вышибалы. Не люблю это слово. Вышибала. Тьфу. Калиамир любит успокаивать клиентов магией. Несильный разряд молнии — дебошир ловит передачи из снорукава, никакой крови и криков, разве только… Иногда какие только личности не захаживают. Взять, к примеру, того посла. Талморца. У нас есть традиция: кто заходит в минуту или две после фразы «заходит как-то дремора в бар», тому наливают бесплатный эль. За счет заведения. Я говорил об этом. Раньше. Выше. Со мной всегда так. Отвлекаюсь, теряю нити, потом снова нахожу, ведь это и есть жизнь: сегодня теряешь сапог в шкафу, и убираешь второй подальше, завтра заводишь интрижку, а через полгода тебе нечего надеть на ноги, и тут из шкафа выпадает одинокий сапог, и тебе тоже становится одиноко и грустно, но, по крайней мере, есть что надеть. Я говорил, и повторю снова: бесплатный эль посетителю, вошедшему после шутки. В довесок: титул «дремора» до ближайшего закрытия. Закрываемся мы в Девятой Эре. В тот вечер… Надо сказать, шел двести второй год четвертой эры. Меня атмосфера таверны сбивает с толку. Все кажется, сейчас самый закат третьей эры, связующая нить времен вот-вот порвется, и люди живут в ожидании перемен. Мои ночные прогулки — ах! — только добавляют к этому чувству. Пешеходы снуют, спешат куда-то, озираясь на звезды. Стражники, зевая, подпирают стены и кутаются в плащи; Плаза Имперского Города — горит, однако, пульсирующим огоньком, и даже в непогоду слышится возня с террас приличных заведений, а из самого роскошного, из отеля «Тит Мид Первый», кажется, вот-вот выплывет какой-нибудь дальний родственник Септимов со своей кликой, сядет в повозку, и умчит к поместьям, или в сторону Зеленого Пути и дворца-башни. Сны Амаранта выбрасывают в водоворот времен. В конце концов, у нас есть шутка о дреморах, но нет шутки о талморцах из сто семьдесят четвертого года. В тот год вообще мало кто шутил. Двести второй? Да. Тридцать лет — хороший срок, чтобы трагедия стала шуткой. …В тот вечер — я беру вечер, ближайший к концу истории, ведь любая история тем лучше, чем ближе к концу, кроме историй о названиях таверн, такие вообще лучше не слушать — так вот, в тот вечер на сцене стоял имперец по имени Лито. Лито был несуразный парень. В нем — с первого взгляда скажешь — в нем было слишком много мяса. Грубого, несъедобного, не нежного мяса. Крепкие мясистые руки, руки деревенщины, жилистая шея, череп такой, будто боги слишком увлеклись лепкой скул и подбородка и забыли об остальном, и лишь потом натянули кое-как щеки, слишком маленькие для такого сочного лица. Божественные щеки иссушили намечавшуюся в этом человеке красоту. Подбородок из мощного стал грубым, с вертикальной складкой посередине, скулы, почти величественные, обратились в мозолистые мешки по краям лица. В глазах лишь светился ум, живее деревенского, да осанка выдавала склонность к раздумьям, а не к тяжелому труду, и — не к умению щеголять прямой спиной. Лито даже на сцене сутулился. Прятал руки в карманы. Одной только — иногда, если номер свежий, — придерживал подсказку. Выходил он вечно лохматый, с немытой головой. Деревенщина с повадками интеллигента. Интеллигентщина. Юмор был под стать. — Восточная Имперская Компания, — говорил он. Сжимал губы, морщил лоб и смотрел куда-то в тарелку посетителя, сканируя ту на возможность — что? Взорваться? — Что они забыли в Скайриме? Это же север! Заблудились, что ли? Звезд он с неба не хватал, но образ воплощал на ура. Мы платили ему часть от выручки — немного, но достаточно. Он вкладывал заработок в свое маленькое увлечение, о котором не болтал, но все знали. Деньги уходили туда, а на себя Лито жалел их с парадоксальным фанатизмом. Ходил в поношенном и затертом костюме: что-то среднее между прихожанином храма Восьми и портовым грузчиком. Интеллигентщина. Стиль жизни и сценический образ. В тот последний вечер он отпустил пару шуток, а следом кинул традиционное: — Заходит как-то дремора в бар… Тут и вошел в бар Талморский посол — альтмер. То был третий или четвертый визит, и наш гость уже освоился с порядками в таверне, и со всей осознанностью шел на риск — остаться дреморой до скончания времен, землепада, или пожирания нашей реальности гигантским черным драконом… в чьем желудке, если подумать, он будет коротать вечность примерно в том же статусе. Альтмеру поаплодировали. Не каждый день шутка все-таки стреляет. Один Лито промолчал, и улыбнулся только самой злобной улыбкой, на которую оказался способен. — Посол, — сказал комедиант. В «Снах Амаранта» постояльцы быстро знакомились, а Лито обладал еще и хорошей памятью. — Вы опоздали на двадцать восемь лет! Пара весьма жидких аплодисментов были ему ответом. Альтмер прошел в зал и сел. На его беду — на видном месте. С той минуты он стал объектом — нет, не шуток, нападок несуразного комика. Я сидел и смотрел: созерцал, как всегда, а еще — обдумывал последние слова Лито, сказанные перед выступлением, а еще — гадал, с кем сношается братец в данную минуту (за стойкой позади меня его не было; был официант), а еще — изучал очертания демона-быка в темной нише у двери, следил за игрой теней на его серой, словно пылью посыпанной коже. Из тех, кто аплодировал первой шутке, я выделил девицу. Она ходила сюда последние два месяца, и часто, но всегда только на представления Лито. Дураком надо быть, чтобы не понять, куда шло дело. Я спросил как-то, мы тогда ужинали в одном углу, остались наедине, и артист на сцене выступал отвратительно, и надо было отвлечься — я спросил у Лито, успел ли он покувыркаться с самой преданной фанаткой, и указал на место, где та сидела пятью минутами ранее. Лито ковырнул свою пищу вилкой, улыбнулся грустно, потом сказал: — Нет, я слишком люблю собак, Орма. Я поперхнулся. Лито сжал губы. — Как-то двусмысленно вышло, — сказал он. — То есть? — Нет, нет, не в этом смысле. Я знал, что шутник держит собачий питомник или что-то наподобие в Портовом районе. Он часто уносил из таверны мешки с костями и требухой для своих любимцев. Все знали. Лито, в конце концов, спускал на это весь заработок. И даже больше. Я как-то узнал, что он играет на Арене, ставит на исход боя («На чемпионские бои. Предсказуемо, и доход маленький, но — доход»). Тянул дело почти в одиночку. Остальные приходили работать, убирать, но и только. Оплата врачам, деньги на закупку еды (и волонтерам тоже), и на аренду шли из кармана без того бедного артиста. — Я объясню, — прожевав, добавил собаколюб. Собачник. Я-то готов любого в извращенцы записать. Особенно такого… целеустремленного. В этом главная проблема высокой мотивации. Быстро хватаешь через край. — Объясняй, — сказал я. Объяснять Лито обожал. Историю создания той или иной шутки, ход мыслей среднего посетителя «Снов», а если прозевать момент, то и почему антиклерская кучерявая считается дамской собакой, и что данмеры на самом деле не едят крагенмурских питбулей. Объяснения. Тогда он поведал мне: — Мамаша, — сказал он, — родила меня в солнцеворот. В середине месяца, в ночь. Сезон Подмастерья. Это созвездие под эгидой Мага, и я оказался чувствителен к его влиянию. Магия дается мне, но магия же меня убивает. — И как это связано с… — пытался вникнуть я. — Объясняю. В деревушке, где я родился, Коловианское нагорье, на юго-запад-запад от Коррола, три дня пути с ночлегом по семь часов, там любовь тоже считается магией. Любовь это сильная магия. У нас даже поговорка есть: «Мара сильней Джунала». Любовь сильнее логики. — И магии… — Да. И я знаю свои слабости, Орма. Мне нельзя любить. Я тогда затряс головой. — Подожди… — Ждать нечего. Я испытывал чувства. Я знаю. Я люблю, Боги, когда я люблю, то ухожу в это с головой, теряю — голову! И потом так же страдаю: от разрыва, ревности, от невозможности отдать еще больше. Это убивает меня. Выть хочется, как убивает. Я хмыкнул. Прочистил горло: жир от еды забурлил в гортани. — Прости, Лито, но, по-моему, это чушь, гм, собачья. Любовь есть любовь. Хранители в небе могут вести нас, одарять и забирать; могут и влиять настолько сильно, однако любовь? — Меня так воспитали. Я проходил через это… — А я о чем говорю! Культурные наносы, промывка мозгов, чепуха это все. Ты мог бы контролировать это. — Нет. Я уже говорил. Я слишком привязался к псам. К питомнику. Эта девушка… что же, мы общались. Она даже пришла помогать — приходит, почти каждый день. И я вижу, как она смотрит. Вижу, что надеется, вижу, что стоит мне только… Но я слишком привязан к собакам. Возможно, когда-нибудь я повстречаю злого пса, и он покусает меня или убьет, или попытается, и я выживу, и перенесу потерю, возможно, тогда мне понадобится кто-нибудь. И, если та девушка окажется рядом… Номер, по счастью, закончился, как и еда в моей тарелке. В тот день, в день когда Лито обратил на себя мое внимание, я только и сделал, что встал из-за стола. Я мог сказать одно: — Ты псих, Лито. Но что-то еще в тебе есть. Что-то, что я мог бы раскусить. И раскушу, покуда ты будешь работать на меня! Дальнейшие события подтвердили: Лито был психом. В тот вечер я сидел и смотрел, как его девушка, его запасной вариант, если быть совсем уж честным, все реже и реже аплодировала, словно пробуждалась ото сна; словно понимала, что не каждое слово изо рта комедианта несет смысл, радость — или хотя бы улыбку. Лито заносило. Он обрушивался на Талмор, на альтмеров, бросал самые грубые и непристойные шутки, и зал посмеивался скорее над его глупостью, нежели над самим представлением. Кое-кто думал, альтмера подкупили, и все это длинная шутка с умопомрачительным финалом. Кое в чем эти люди были правы. Альтмер? Не обращал внимания по большей части. Лито и раньше шутил при нем. О Талморе. — Альдмерский Доминион, — говорил, натужно улыбаясь, комик. — Чего они хотят? Тот номер шел уже после памятного разговора о любви, и я прислушивался. — Уж точно не лунных земель. Они брали, и им не понравилось. Я так и вижу это в небесной канцелярии, в одну из последних Пустых ночей. — Заходит альтмер с повозкой в… нет, не в бар, в мастерскую Акатоша и говорит: «Здравствуйте! Мы хотели бы вернуть вам божественную плоть, эти два комка, нам они, к сожалению, не подошли. Верните нам наше бессмертие!». — Что, что добрый сэра вы спрашиваете? Зачем ему повозка? — Лито улыбнулся, и тогда, в тот день, с большим дружелюбием посмотрел на гостя. — Это на всякий случай, — сказал он. — Кстати, есть замечательная шутка, глупая, но до чего верная, я сам недавно услышал. Так вот: знаете, почему Тит Мид — Второй? Потому что с первого раза до него не всегда доходит. На беду Лито, именно в тот день в столицу пришли вести о смерти императора в Скайриме. У нас закрытое заведение, так что… Следующее представление комедиант дал с большой задержкой. Его поклонница волновалась. На лице, в ту встречу, зеленел и желтел растолстевшими полосами бывший фингал. Свой номер Лито посвятил работе имперских спецслужб. Такой он, Лито, его бьют, а он не прочь посмеяться над собой вместе с врагами. Однако, пришел день, когда смех ушел из жизни артиста. Он заявился ко мне и сказал: — Мне нужны деньги. — Я не могу дать больше, чем ты зарабатываешь, — ответил я. — Ты знаешь правила. Но объясни, что случилось? Лито объяснил. Уж не известно, из-за чего, вернее, из-за чего именно, но отношения с Пенитус Окулатус, внутренней разведкой Империи, не заладились. Его отпустили на четыре стороны (сделав пару болезненных внушений), потом, после номера о разведке, снова «пригласили на беседу», потом отпустили, потом — пришло извещение, что его-де собачий приют устроен в обход нескольких важных законов. Лито за неделю обежал дважды всю имперскую бюрократическую машину, пока не нашел винтик, который пообещал ему уладить проблемы с законом… за внушительную сумму. — Они следили за мной! Они взялись за моих собак! За что? Я не знал, не мог объяснить Лито, что иногда ты попадаешь под каток жизни «просто так». Я мог… сочувствовать? — Большая сумма? — спросил я. — Достаточно. У меня есть сбережения, но… сроки. Время. Его всегда нет. Жизнь уходит из-под контроля. — Что же, — сказал я. — Вот ты и встретил злого имперского пса, который тебя покусает. Может, это знак? Лито одарил меня взглядом обиженного ребенка, потом нахмурился, похлопал себя по карманам, вытащил блокнот и записал в нем что-то. — Дьявол! Ненавижу себя за это. Знаешь, в Скайриме, эти ребята, повстанцы, называют нас, имперцев, безбожными псами. Думаю, это можно обыграть. Я был рад, что он ушел от темы. — Слушай, ты ведь почти профессионал. Объясни, почему ты не хочешь выступать в других местах? Я знаю антрепренера в «Тите Миде», там неплохие деньги можно заработать. Особенно теперь… Лито пожал плечами. — Не будет времени на собак. — Ты приходишь сюда три раза в неделю! Три вечера! У тебя не будет времени? — Шутки — такая же работа, как и любая другая, она требует времени, мозгов, иногда даже рук… — Хватит мне заливать! — Я не вру! Чего ты хочешь услышать? Да, я… я побаиваюсь. Здесь у меня публика, и репутация, и шуточки для своих, и… черт, иногда я колдую. Я знаю заклинание, которое делает меня привлекательней, любимей, понимаешь, и потому нравлюсь публике, нравлюсь той девушке… — Ага! — вскричал я. — Ничего не ага! Любовь — действительно большая сила, и я не готов пускать в свое сердце кого-то, кроме животных. Я не готов страдать из-за того, что не подхожу кому-то или кто-то мне не подходит. Я не готов менять стабильность, контроль, на… — он помедлил и развел руками — хаос! Темную бездну Ситиса. Это ты в своем полушубке, со своей лысиной и окладистой бородой и перстнями можешь изображать из себя человека без порядка, хотя у тебя все контролируется, а я — я мелочь, которую бросает по волнам жизни, и мои псы, мой режим — та малость, что помогает не сойти с ума. Оставь это мне. Я найду способ решить проблему. С этими словами он ушел. Дверь прикрыл осторожно: Лито не любил, вернее, старательно избегал проявления сильных эмоций, и после этого выплеска, похоже, чувствовал себя пристыженным. Более пристыженным он пришел на следующий день. Оказывается, в чемпионских боях на Арене, за ставку на соискателя можно выгадать больше, чем за ставку на носителя титула. Лито рискнул. Случается, не часто, но соискатели выигрывают. Становятся чемпионами. Тот, из-за которого рискнул Лито, чемпионом не стал. — Я в отчаянии, — сказал он. — Я… теряю… все. — Может, и нет, — ответил тогда я. — Утром заходил какой-то военный. Искал тебя. Просил передать, что ты приглашен на беседу. Он сказал, ты знаешь, где. Так и случилось, что экипаж с именем Трагедия прибыл на остановку «Сны Амаранта» именно тем вечером, когда альтмер — посол Талмора получил титул дреморы. Лито пришел, пропустив несколько запланированных вечеров. Он был нервный, хотел поговорить, но сбивался, замолкал то и дело. Я не спрашивал, как прошло «свидание». Я сказал, что уж чем-нибудь, но готов помочь. Лито усмехнулся. — Знаешь, Орма, эта ситуация напоминает мне одну шутку. В общем, встретились как-то двое в дурдоме… — он помолчал недолго. — Хотя нет, не будем о плохом. Я разыграю сегодняшний номер, а потом уйду. Домой. К собакам. И все будет как прежде. Он помолчал недолго, потом хмыкнул и продолжил, скорее себе. — Всё, не всё… Какая разница? И разве не грустно, что работу профессионалов должен сделать дилетант? И он ушел отыгрывать номер. К моменту, когда я вынырнул из подсознания, когда прокрутил в голове диалог с этим придурковатым шутом, номер достиг апогея. Лито, не стесняясь в выражениях, открыто и при всем зале, как мог громко, оскорбил талморского посла. Зал замолк. «Сны Амаранта» остались без воздуха; невидимый шлюз открылся и забрал все звуки в Ситис. Альтмер прочистил горло. Опустил стакан с выпивкой и вытер салфеткой рот. Потом он встал, повернулся, и направился к выходу. Лито, казалось, только и ждал этого. — Ах ты, урод! — выкрикнул он, спрыгнул со сцены, ухватил с ближайшего столика столовый нож и бросился вдогонку. В руке его загорелся огненный шар. Демон-бык на то и прозван демоном, что бычков поменьше он успокаивает почти рефлекторно, выступает из тени, вытягивает свои длинные пальцы, цвета мокрого пепла, с чуть более светлыми, плотными ногтями, выпускает, срывает с них разряд молнии. Не смертельный, но достаточный, чтобы отправить дебошира смотреть красочные передачи в снорукавье. Наметанным глазом он прикидывает вес буяна, степень опьянения и состояние психики, и посылает ровно столько шока, сколько надо, чтобы отрубить неудачника. Калиамир редко задумывается о том, насколько звезды влияют на его действия. На жизни. Редко допускает он, что может ошибиться, что случайность — или провидение, это кому как — вмешаются, и все перевернется с ног на голову. Лито знал свои слабости. Я знал, но никогда не думал, что Калиамира, моего демона-быка, стоит извещать о таких вещах. Глаз его, мне думается, глаз комедианта в самый последний момент уловил вспышку. Руки его сжались — до такой степени, что выкорчевать нож из его кулака — из мертвого кулака — будет сложно. Секунду или две, пока сердце еще способно было справляться с нагрузкой, он думал, наверное, что потерял все. Или обрел какую-то высшую форму любви. Потом — короткая судорога пронзила его тело, и комедиант упал. Щека его несколько раз качнулась, столкнувшись с полом. Глаза его закатились. Потом — я видел девушку. Запасной вариант. Она сидела. Смотрела. Не смела шелохнуться, только пальцы впились в крышку стола. Тогда я подошел, нагнулся над трупом, проверил пульс и, поддавшись душевному порыву, похлопал мертвеца по карманам. Выудил оттуда записную книжку, ведь что еще останется от бедолаги, когда его отправят Аркею, а его приют сметет рука закона? Только мысли! Ради собственного оправдания я тут же заглянул в книжку. Надеялся выудить что-нибудь ценное. Надеялся, это будет достойная шутка. Но палец — и глаза — уткнулись в следующую строку. «Жизнь — череда случайностей. И если завтра за твою любовь, покой — или тебя самое, случайность истребует слишком высокую цену… Что ж, заплати ее; иначе кто ты, если не безбожный имперский пес?».