Ночной демон

Эллане снился мужчина. Мужчины у нее не было с тех пор, как Хранительница послала ее в горы, следить за людьми. Эллана обрадовалась — от снов не было ни проблем, ни забот, если только эти сны не заманивали тебя в Тень, но Солас говорил, что духи становятся демонами, если сновидцы верят в то, что обитатели Тени испорчены по самой своей природе. Эллана собиралась проверить его предположение, но она так уставала днем, что ночью спала ради сна, не ради науки, счастливая, что день закончился. Мужчина, который приснился Эллане, заставил ее задуматься, а только ли для сна создана ночь. Эллана лежала в аравеле, лицом в волчью шкуру, и в открытое окно видела, как на ночном ветру трепещет баннер незнакомого клана на тисовом древке. Мужчина был сверху, он держал Эллану за руки, и Эллана сжимала его пальцы, упираясь ступнями в теплый деревянный пол и толкаясь животом в шкуру. От мужчины пахло эмбриумом, и горькой луговой травой, и огнем — но не тем огнем, который скачет по углям, а тем огнем, который взрывается в руках у мага, - и он влажно дышал Эллане в затылок. Это был муж Элланы, с которым Хранительница заключила союз этим же днем, когда он вернулся из странствий и смог просить руки Элланы. Первую брачную ночь Эллана должна была провести в аравеле мужа, и Эллана проводила — упираясь грудью и коленями в белый мех снежного волка, она прижималась лопатками к покрытой испариной груди своего друга и любовника, которого ждала так долго, так ужасно долго, что, казалось, на это ушло несколько жизней. Когда он подарил Эллане кольцо у подножия мертвой горы, он просил дождаться его из странствий, у которых нет ни конца, ни начала, но которые, все же, завершились... Утром Эллана проснулась, разметавшись под одеялом на лапнике, завернутом в колючий серый войлок. Снаружи доносились голоса солдат и зычные крики интендантки, искавшей солонину с завтраку, бочонки, которые она ворочала, стучали стальными ободами и гремели, ударяясь друг об друга и об землю, когда она снимала их с телеги. «Там был всего один небольшой бочонок, - со сна голос Быка звучал глухо, но дружелюбно. - Этим отряд не накормишь». «Вы его видели, господин?», «Вчера видел, а на сегодня уже ничего не осталось. Мне нужно есть, иначе секирой ворочать не смогу. Дамы тоже не болотной ряской питаются». Эллана потерла глаза. Она была не дома, не в клане, все еще в Инквизиции, в пути - и никогда не выходила замуж. Откуда к ней пришла память о кольце, об обещании, о мертвой горе? Эллана села, укрыв ноги одеялом, и потянулась. Сон ушел, оставив легкое чувство разочарования. Наяву было не так-то просто испытать и такую любовь, и такое наслаждение, наяву все совсем не так, как в Тени. Что бы Солас там ни говорил о духах и демонах, он спал по пол-дня еще и потому, что только в Тени можно было испытать то, что наяву оказывалось не больше, чем отблеском. После таких пробуждений Эллана завидовала Сновидцам, которые могли входить в Тень и выходить ее по своему собственному желанию в любой день и час; их зачарованный сон никогда не заканчивался по-настоящему. «Вы кажетесь усталой, Инквизитор Лавеллан. Дурные сны?» - спросила Вивьен, стоявшая у своей палатки, закутавшись в плотную атласную накидку с меховым подбоем и каракулевой оторочкой. Сера, натягивавшая на тетиву на лук у едва тлеющего костра, с пальцами, перемазанными в золе, хмыкнула: «Кому дурные, а кому очень даже ничего. Или ты завела подружку, Инквизиция?». «Что естественно, то пойдет», - рога Быка долго плыли над палатками, пока он не вышел к костру целиком, почесывая голую грудь. Серая плотная кожа никогда не покрывалась мурашками, хотя броня Быка оставляла его полуголым, срывая вздохи с губ разведчиц. Вивьен поджала губы, и Бык посмотрел на нее растерянно — что он опять нарушил? Эллана не стала никому отвечать, она залезла обратно в палатку и открыла книгу, которую взяла с собой из Убежища, подрагивая от холода. Когда завтрак будет готов, кто-нибудь обязательно принесет ей в палатку тарелку с яичницей и жареной солониной. Единственное, что Эллану утешало — то, что в Морозных Горах было намного, намного холоднее. Но в Морозных Горах был Солас, и Эллане не хватало возможности с ним поговорить. Накануне Элисса выменяла у Первого болотного клана амулет старинного вида и непонятного назначения. Первый сам точно не знал, для чего нужен амулет, но, когда Эллана долго держала его в руке, он тяжелел, и внутри у него как будто пульсировало маленькое живое сердце. Магия амулета была слабой, от нее осталось очень мало, поэтому сложно было определить, что за заклятие на него наложили и зачем. Амулет был не настолько интересным, но Эллане хотелось, чтобы Солас рассказал ей о Тени еще, и об эльфах, даже если Эллана знала все, что Солас собирается ей сказать, и не была с ним согласна, ей его не хватало и она часто думала о нем. Может быть, именно поэтому на следующую ночь Эллане снова приснился мужчина. Во сне Эллана лежала спиной на изумрудном полотнище с узором, напоминавшем узор ее валласлина. Место было незнакомым, было много окон, в проемах которых мерцала свежая листва, и много рассеянного света. Мужчина был сверху, тень падала на его лицо, отчего Эллана не различала черт — она только знала, что его лицо было любимым и желанным, и Эллана ласкала его, утопая по запястье в лиловом сумраке, скрывавшем от нее возлюбленного. Тонкие, сильные пальцы мяли ее груди, забирая в ладони — властно, влюбленно, так, как Эллана бы хотела, чтобы он ее ласкал, - впивались в бедра, подтаскивая Эллану ближе к себе. Закинув руки за голову, Эллана схватилась за золотые оленьи рога, росшие из белого каменного алтаря с аквамариновыми прожилками, позади нее. Упершись пятками ему в ягодицы, Эллана сдвинула бедра, крепко сжимая его внутри, и набрала в рот воздуха, готовая выкрикнуть его имя, как в рот ей залетела оса, больно укусив за язык. Эллана проснулась лицом в землю с амулетом во рту, жужжавшим, как оса. Одеяло было откинуто, тело ломило — накануне они натолкнулись на отряд человеческих бандитов, воинственные крики которых привлекли внимание драконлингов, резвившихся в подлеске, так что в этот день не поздоровилось никому. Эллана выплюнула амулет себе в ладонь и поднесла его к глазам — амулет едва отсвечивал зеленым, но Эллана не была в этом уверена, было слишком темно, и она никак не могла сфокусировать взгляд. Отложив амулет, Эллана без труда залезла обратно на лапник, укрываясь одеялом. Повернувшись на бок, Эллана сунула руку под кожаную подушку, обшитую хлопком, и закрыла глаза, чувствуя, как ноет и тянет между ног. Эллана сонно подумала, что ей нужно сказать ему, чтобы был нежнее — ей нравится его горячность, но она выходила боком наутро. Эллана уже засыпала, когда ее ударило осознанием, как пощечиной. Кому сказать? Это был сон, приснившийся ей в Тени, отражение фантазий, о которых Эллана нечасто вспоминала наяву. Иногда духи Тени принимали образ невысказанных желаний ради удовольствия прикоснуться к живому, пылающему уму, к ненасытному воображению, но они возбуждали чувства, не оставляя следов. Боли, ломота и ощущение тяжести дух принести не мог, только демон, который нашел способ выбраться за Завесу. Эллана откинула одеяло, спуская штаны до середины бедра и сощурилась. Когда ее глаза привыкли к полумраку палатки, она увидела, что на бедре у нее проступили лиловым отпечатки пальцев. Из соседней палатки доносилось ворчание, но Эллана не могла разобрать слов. Скоро лагерь наполнился стуком котелков, хлопаньем пологов, чавканьем сапог по свежей грязи и хрустом изморози, которой покрывались лужи и крыши палаток по ночам. Птиц слышно не было, привычные к лесной тиши, они перебрались на поляны потише. Вместо пения птиц Эллана слышала только кряхтение рекрутов, звук воды, льющейся в котелок, солдата, ругающего зачерствевший хлеб, и Быка, просящего Сэру выпутать ему что-то из рогов. «Надо же, атласные, - веселилась Сэра, - инквизиторским теперь такие выдают?» «За свои покупают», - ответил Бык. Его длинная, черная тень, провалившись в щель между пологом палатки Элланы, змеей упала внутрь. Эллана надела штаны, стараясь двигаться как можно тише, и легла, натянув одеяло до подмышек. Сэра и Бык стояли прямо напротив ее палатки, и говорили о своем: о солонине, о Вивьен, которая спит и спит — хуже Соласа, но того хотя бы можно было попробовать добудиться, а эту трогать себе дороже. «А еще и Вестница Ндрасте, - фыркнула Сэра, и дремлющая Эллана напряглась. - Кричит по ночам так, как будто ее там сотня шпарит. Может, и правда сотня? Солдатики точно ночью сидят по палаткам, или мне спереть их штанишки для верности?» Когда мужчина приснился Эллане в третий раз, она знала, что это не случайность, и намотала на руку амулет на кожаном шнурке, в надежде, что он поможет ей сохранить трезвость мысли, но амулет не помог. Эллане снилось, что она оседлала его бедра в высокой траве, которую колыхали порывы ночного ветра, пахнущего лесными цветами. Светлячки кружились под ивами, купающими косы в пруду, издалека доносились пение и смех, и, если задрать голову, можно было увидеть, что деревья унизаны домами, словно бусинами. В каждом окне древесных домов янтарным светом тлела лампа, но внизу, между корней, царили темнота и тишина. Там возлюбленный Элланы настиг ее, и она толкнула его в траву, и развязала его пояс, и закрыла ему рот ладонью, чтобы стоны не привлекли внимание соседей сверху. Его сухие губы щекотали ее ладонь, гладкая, безволосая грудь радовала взгляд — возлюбленный ее был прекрасен, и, хотя он никогда не брал в руки ни лука, ни меча, развит он был не хуже, чем любой из рыцарей, выступавших под зелеными знаменами. Эллана прижала его руку к своему животу, словно предлагая почувствовать как там, внутри, они сливаются в одно, и как миф о гермафродитах, разлученных богами и вынужденных заново соединяться каждую ночь, рассказывает сам себя. Откидывая голову назад, Эллана видела звездное небо, заглядывающее в лес через дыры в лиственной крыше, а ее ступни и колени утопали в ночной росе, отчего по коже пробежали мурашки. Любовник Элланы сел, обхватив ее руками, и Эллана обняла его крепче, кусая губу. Он положил руку ей на копчик, вдавливая в себя, и Эллана, уткнувшись лицом ему в шею, укусила его за кожу, оттягивая ее зубами — он не причинил ей боли, но она задолжала ему за прошлый раз метку, сходную с той, что он оставил на ее бедрах. Амулет на запястье Элланы налился мертвенным зеленым светом, тем же, что мерцала ее ладонь, на которую Эллана посмотрела с непониманием. Сны, Инквизиция, ночной демон — мысли неторопливо шли под толщей веков, погребенные в прошлом ли, утопавшие в будущем ли, они не имели ни значения, ни смысла, но — в мерцающем зеленом свете Эллана вспомнила, кто она. Она не должна была здесь быть. Эллана взяла амулет в руку. Амулет бился, как сердце, кусая Эллану за руку, и она по наитию прижала его к спине своего любовника. Его белая кожа пошла рябью, а потом почернела, он пронзительно закричал, сбрасывая Эллану с себя. Светлячки, лес, роскошные жилища на деревьях, смех и пение, и звон арфы — все развалилось на куски, обратилось в клоки лилового дыма, рассеявшегося в пустоте. Возлюбленный Элланы больше не был ни высок, ни силен, ни красив: это был многоглазый, многолапый, многохвостый зверь, нависший над Элланой. В неописуемой ярости он открыл многозубую пасть, обжегшей щеки Элланы огненным дыханием — и в то же мгновение бросившийся прочь, истекая золотой кровью из раны на шее. Когда Эллана проснулась, она увидела над собой ночное небо. На ней сидела Вивьен в платье, измазанном в грязи, и держала перед лицом Элланы бритвенно-острый кусок льда, затянувший руку Вивьен в инеистую перчатку от кончиков пальцев до оголенного темного локтя. Бык стоял голый, с секирой наперевес, а за его спиной пряталась Сэра с луком наготове — хватка у нее была охотничья, а вот губы тряслись и лицо посерело, как и каждый раз, когда она видела магию, с которой не могла совладать. Эллана повернула голову и увидела горящие палатки и знамена с глазом, исходящим лучами. То, что не было охвачено огнем в разнесенном лагере, покрывала толстая корка льда. Голова Вивьен без рогатого убора, гладкая, как шар, отражала веселую пляску языков пламени. «Нам нужен храмовник, - крикнула Вивьен. Ее лицо было непроницаемо, но белки глаз подрагивали. - Живо!» «Вовсе нет, - Эллана повернула голову. В шею под челюстью ей уперлось ледяное лезвие. - Это я. Я уже не сплю». «Тогда, может быть, вы объясните, что это такое было, мадам Инквизитор?» - Вивьен смотрела Эллане. Эллана вспомнила все, что Вивьен говорила ей о том, что маги не могут быть свободны, если от их свободы зависят жизни других людей, и что союз магов и Церкви решительно неизбежен, и что храмовники присутствуют в Круге ради блага самих магов. Она слушала Вивьен с праздным интересом, ведь это все были дела людей и мало Эллану касались, в отличие от дыры в Тень размером с город в небе, и части этой дыры, укрепившейся на ее руке. Эллане следовало слушать Вивьен лучше, но теперь было слишком поздно жалеть о своей невнимательности — храмовников в лагере не было. «Ко мне являлся демон, - сказала Эллана. - Что-то, вроде демона Желания. Он приходил в образе мужчины и искушал меня. Я думала, что это просто сны, и не придавала значения, но днем раньше я нашла у себя на теле отметины, доказательство того, что он приходил не только во сне, и смог дотянуться до меня из-за Завесы. Все было по-настоящему, но сегодня я пыталась противостоять ему. Думаю, мне удалось его изгнать». Вивьен изучающе смотрела Эллане в глаза, не убирая кусок льда у нее от горла. Эллана постаралась расслабиться и лежать ровно, успокаивая себя тем, что, какое решение не приняла бы Вивьен, ответ Элланы слышала не только она, а еще и Бык, и Сэра. Эллана надеялась, что они вмешаются, если дело примет опасный оборот. Этого не потребовалось — лед в руке Вивьен превратился в воду и выплеснулся на рубашку Элланы. Вивьен с достоинством, насколько ей позволяло порванное ночное платье, встала, и Эллана поднялась вслед за ней, одергивая рубашку. «Никто не пострадал?» - спросила Эллана. С высоты роста разрушений видно было больше — палатка Элланы, раскрывшаяся, как цветок, стояла в центре магического взрыва. «Почти», - Вивьен дернула уголком рта. Эллана настояла на том, чтобы как можно скорее вернуться в Скайхолд. Вивьен сказала правду: несколько солдат получили ожоги, но никто не выбыл из строя по-настоящему. Экспедиция могла продолжать движение вглубь Ферелденских пустошей, но Эллане больше не было интересно исследование Диких Земель. Сидя в повозке, она медитировала над костяным амулетом, парящим у ее ладони, но не чувствовала никакой специфической магии — только отголоски ритуалов, связанных то ли с погодой, то ли со сменой времен года, и ничего, связанного с демонами или с духами. Как с его помощью Эллана остановила демона Желания, наславшего на нее морок такой умный и тонкий, что она не сразу поняла, что происходит? Если демоны хотели вступить в контакт, они предлагали сделку — в этом был смысл всех малефикарских практик. Даже если они предлагали сделку, затуманив сознание жертвы, они так или иначе пытались вырвать у нее слова согласия или обещания, но демон Элланы не просил ее ни о чем, а в последнем сне у Элланы возникло чувство, что не демон пришел к ней, а она каким-то образом материализовала его в своем сне. Если в первом сне Эллана отдавалась удовольствию, во втором — участвовала в нем, то в третьем сне она принуждала демона, или же духа, доставлять ей удовольствие своеобразно ее желаниям, и чем больше она исследовала свои чувства и воспоминания, тем меньше у нее оставалось в этом сомнений. Может быть, думала Эллана, отогнув занавеску и разглядывая силуэты горных вершин, плывших над туманом предгорий, как белоснежные аравели, демон не хотел заключить с Элланой сделку, он просто питался энергией чувств, которые внушал ей? Этим можно было объяснить пассивность Элланы в первом сне и ее активность в последнем, но это не объясняло странную форму, которую демон принял, когда Эллана коснулась его амулетом. Все эти глаза, лапы, хвосты — не образ, вызывающий любовную страсть у мужчин и женщин всех рас, в котором демоны Желания полюбили являться, скорее личина, которая могла бы увлечь мага-охотника, да не из трусливых. Зачем демону потребовалось так резко менять личину на личину? Эллана не знала. Она знала Тень хуже, чем мир за ее пределами, и, кутаясь в меха, убеждала себя в том, что в библиотеке, если хорошенько поискать, найдется ответ. Это был самообман, Эллана бы пошла в библиотеку раньше, тогда, когда была предоставлена сама себе, но теперь Эллана знала, что в том, что касается магии, у нее есть друг, который всегда сможет подсказать ей, что знает, или пуститься на поиски истины вместе с ней. Ни с Хранительницей, ни с другими магами Эллана никогда не была настолько откровенна в своих магических изысканиях, потому что ни Хранительница, ни другие маги не поняли бы ее негаснущего интереса к неизведанному, порой граничившему со святотатством. Не сомневаясь и не колеблясь, Эллана пошла к Соласу, намотав амулет на запястье, как во сне. Эллана застала Соласа рядом с паломничьим домиком, который ему определила Лелиана. Стоя у осыпающейся каменной изгороди, он подставлял лицо порывам студеного ветра с ледников, разглядывая вечно сумрачные небеса, нависшие над Морозными Горами, как отсыревшая крыша палатки. «Доброго дня, Инквизитор», - Солас кивнул Эллане и сдержанно улыбнулся. От его улыбки Эллане стало легко и тепло, и, избегая смотреть ему в глаза, чтобы не выдать себя, Эллана приблизилась, вертя в пальцах амулет. Как бы Эллане ни нравилось говорить с Соласом, иногда ей было сложно поднимать к нему лицо, потому что его взгляд выворачивал Эллану наизнанку: ей казалось, что Солас может видеть все, что творится у нее в голове, а рядом с ним в голове у Элланы творилось много такого, чего ему не стоило видеть, вынуждая Эллану прятать глаза. «Моя последняя работа», - Солас указал на длинную, вытянутую фигуру долийки в золотом и зеленом, стоящей над горами и протягивающей руки вверх, туда, где над ее головой открылась то ли Брешь, то ли волосатый глаз со знамен Инквизиции. «Очень хорошо, мне нравится, как ты рисуешь, - Эллана быстро окинула взглядом фреску, вспоминая те, что она уже видела на полотнищах и аравелях других кланов. - Только цвета однообразные — охра, зелень и старая позолота. Может быть, заказать у Жозефины красок? Она сможет достать». «Для меня это не так важно, - мягко ответил Солас. Эллана стояла перед фреской, сложив руки на груди и расставив ноги, и Солас встал у нее за спиной. - Этим стенам идут классические фрески, которые хорошо передают суть произощедшего. Вокруг Инквизиции роится много слухов, я же хочу, чтобы мои работы говорили только о том, что видел я, а не о том, что мои краски приплыли из Антивы». Когда рассеянный дневной свет освещал лицо Соласа, в его мраморной коже появлялся золотой проблеск, делавший его похожим на солнечного духа. Эллана любовалась им и надеялась, что делает это не слишком заметно, ей было бы стыдно пялиться на него, как похотливому тевинтерцу — на полуодетого юного раба. Голос Соласа никогда не звенел от любви и наслаждения тогда, когда он говорил не о Тени и духах, а о существах из плоти и крови, и, хотя у соперницы Элланы не было ни тела, ни имени, она все равно испытывала бесконечную грусть от мысли, что сердце Соласа принадлежит тому, что лежит за Завесой, чего нельзя было сказать об Эллане. Вспомнив о своих снах, Эллана почувствовала укол стыда. Она думала о Соласе как о самом умном, храбром и достойном маге, которого знала — и во сне наслаждалось близостью с мужчиной, лица которого даже не видела, и никакая любовь не могла испортить Эллане удовольствие. Может быть, Солас был прав, что не давал Эллане знака о том, что их взаимная симпатия может перерасти во что-то большее? Может быть, он видел в Эллане что-то, чего она не видела в себе сама, и избегал этого, слишком тактичный, чтобы сказать о своих наблюдениях Эллане? Эллана могла терзаться догадками вечно, правда была в том, что Солас ничего ей не сказал, а она так и не набралась храбрости спросить. «Солас, на самом деле я пришла поговорить о том, что видела я, - сказала Эллана, переплетя пальцы. Амулет покачивался на запястье, внушая ей смутное беспокойство. - Во сне мне начал являться дух, или демон, в его природе я не уверена, он трансформировался очень необычно. Он являлся мне три ночи подряд». «Испытывал интерес? - Эллана повернулась к Соласу, но он продолжал разглядывать стену с фресками. Над плечом долийки угадывался чей-то силуэт, но от него остался только полустертый угольный контур, который Солас, вытянув длинную руку, потер пальцами. - Иногда духи привязываются к сновидцам. Главное — сохранять спокойствие. Он не изменит форму, если ты не вложишь в него мысль об изменении». «Он уже изменил форму, но не ту, которую я представляла», - сказала Эллана. Амулет зудел у нее под рукой, и она забрала его в ладонь. Хотя Солас не смотрел на нее, она была уверена, что он заметил жест — по его скуле промелькнула зеленая тень, а уголок глаза дернулся, как будто бы удлиняясь — или это снова была игра воображения, как в палатке? «Что это?» - Солас повернулся к Эллане, кивком указывая на ее руку, и Эллана подняла ее вверх. Костяной амулет покачивался из стороны в сторону, наполненный бледно-зеленым светом, как бумажный фонарик. Эллана не сводила глаз с Соласа, забыв о смущении, но ни в его лице, ни в манере держать себя больше никакой странности не было. «Я не знаю, я хотела спросить тебя. Я предполагаю, что это обрядовый амулет, старый, но не древний, сделанный под халамширальскую или арлатанскую работу», - Эллана ответила теми же закругленными, умными словами, которыми проговаривала ответ Соласу у себя в голове, но Солас не заинтересовался словами Элланы — он разглядывал подвеску. «Похоже на филактерию для сбора магической энергии, - сказал Солас. Зеленый свет преломлялся у него в глазах, изменяя их, и Эллане все время казалось, что, когда она смотрит на него прямо, она видит глаза Соласа, но, когда она отводит взгляд, краем глаза она видит что-то другое. - Сама по себе безвредна. Чем сильнее маг, тем больше он может в нее... ох!» Пальцы Соласа вошли в ореол сияния, и ореол заискрил — искра, загоревшись, как мошка, укусила Соласа за палец, вспыхивая и оставляя на коже черный след ожога. Побледнев, Солас схватился за руку и прижал ее к груди, и Эллана испуганно протянула к нему руки. Солас покачал головой, ожог на его пальце серел на глазах, и амулет на запястье Элланы угас, почувствовав ее испуг и недовольство. Эллана хотела посмотреть на руку Соласа, чтобы удостовериться в том, что все хорошо, но Солас покачал головой, пробегаясь пальцами здоровой руки по стоячему воротнику его плотной хлопковой рубашки, которой он заменил свою обычную кофту из тонкой шерсти. Воротник загнулся. На бледной коже темно-розовым проступил след от зубов, и Эллана уставилась на него, прижав руку ко рту и закусив палец. Солас посмотрел на Эллану и под ее потрясенным взглядом прижал ладонь к шее. Его пальцы уперлись во вмятины от зубов, окруженные бледно-лиловым пятном от засоса. Если бы Солас нашел в себе силы изобразить недоумение или недовольство, Эллана, может быть, и позволила ему убедить себя в том, что это все — не более, чем совпадение. Досадливо поморщившись, Солас на мгновение опустил глаза, и, когда он посмотрел на Эллану, она увидела в его глазах вину, вместе с которой к ней пришло понимание. «Ты приходил ко мне во сне, - сказала Эллана. - Ты приходил для того, чтобы сделать то, что сделал?» «Нет. Я приходил для того, чтобы на тебя посмотреть. Все остальное уже было у тебя в голове, и когда я увидел твои сны, я... Я должен извиниться, - впервые Эллана видела Соласа смущенным. - Мне не следовало так поступать. Я поддался искушению и, боюсь, воспользовался твоим положением». «За то, что Вивьен приняла меня за одержимую — да. Не знаю, правда, за что еще. Я люблю тебя. Разве это так плохо видно?» - спросила Эллана с тоской. «Нет. Пожалуй, это видно слишком хорошо. Поверь, это лишнее. Слишком многое зависит от тебя сейчас, и тебе не нужно размениваться по мелочам». «Разве не мне решать, на что размениваться и что — мелочи?» - вырвалось у Элланы. Солас хотел что-то сказать — возразить ли, объясниться ли, но Эллана не стала его слушать. Развернувшись, она пошла к замку, скользя по тонкой наледи. Она чувствовала взгляд Соласа, но принудила себя не оборачиваться, хотя искушение выворачивало ее кости наизнанку, и наполняло ее сердце желчью. Вернувшись к себе, Эллана упала на кровать. Зарывшись щекой в теплый медвежий мех, она разглядывала амулет у себя в руке. Она пыталась ощутить амулет по-новому, разобраться, как он работает, но когда Эллана пыталась осязать его всеми своими чувствами, она не чувствовала ничего, как будто в руке у нее была зажата пустота на шнурке. Филактерия для сбора магической энергии, но как больно, как тяжко было думать о том, кто раскрыл ей этот секрет. Все же, Эллана хотела понять, как работает амулет, сама, но не могла найти в себе силы сосредоточиться по-настоящему. Она закрыла глаза, чувствуя треск поленьев в очаге, и лежала до тех пор, утопая в дремоте, пока не почувствовала руку, обнимающую ее. «Это наяву или во сне?» - спросила Эллана. Амулет горел и гудел, как оса, но она крепко сжала его в кулаке и зажмурилась еще крепче, чтобы не прогнать видение. «Мне очень жаль, - сказал Солас. Его рука лежала поперек спины Элланы, и он целомудренно держал ее за плечо, лежа рядом с ней на ее одиноком ложе. - Я не хотел, чтобы все так вышло, я просто хотел увидеть тебя, быть может, убедиться в том, что ты справляешься хорошо и ни в чем не испытываешь нужды. Но твои сны, они были такими живыми, что от меня ничего не требовалось — только подойти и позволить им унести меня. Я не устоял, и это моя вина». «Гадко, - голос Элланы глухо звучал из медвежьей шкуры. Ей хотелось сбросить руку Соласа и удержать ее в одно и то же время, ни одно из ее чувств не было достаточно сильным, чтобы победить, поэтому она лежала без движения, слушая его голос. - Гадко, что ты пришел ко мне, как любовник, ни слова не сказав о любви. Ты знаешь, что я влюблена в тебя, но разве это повод, чтобы входить в меня так, словно я — твой сосуд?» «Мне нечем гордиться. Я думал, что смогу быть сильнее, чем сама жизнь, и думал, что если я смогу удерживать тебя на расстоянии, все угаснет, само по себе, но вместо этого цветы, которые из сада своих снов, заполонили его, и у каждого было твое лицо». Солас сжимал плечо Элланы и говорил ей в затылок, щекоча волоски на шее под коротко остриженными волосами. Если бы Эллана повернула голову, они бы лежали лицом к лицу, словно влюбленные, делящие постель не ради утоления плотской страсти, а ради счастья испытать те нежность и те близость, которые заставляет расцветать в душе ласка любимого существа. Эллане хотелось поддаться иллюзии и, прижавшись к Соласу, затихнуть в его объятиях, но у нее было, что еще ему сказать: «Если ты думаешь, что сможешь приходить ко мне по ночам и овладевать мной, а я буду рада и этому, ты ошибаешься. Не приходи в мои сны, пока я тебя не позову, и не целуй меня без слов любви, и не вздумай прикасаться ко мне, если тобой движет только похоть...» «Венан! Прошу», - взмолился Солас, и Эллана дернула плечом: «Я говорю правду». «В тебе говорит обида. Прости меня за то, что я поступил недостойно, но обвиняя меня в похоти, ты оскорбляешь меня, - начал пространно объяснять Солас, мягко придерживая Эллану за локти, как будто бы она могла напасть на него, осыпая ударами. - Я приходил потому, что вожделел, и ты вожделела, но вожделение — не единственное чувство, которое движет живым существом. Я испытываю к тебе намного больше, чем говорю, и, когда настанет время, я расскажу об этом». «И снова ты будешь решать, когда оно наступит? - спросила Эллана с негодованием. - К слову, отчего ты превратился в волка, когда я прикоснулась к тебе, в последнем сне?» В ответ Солас только вздохнул. Эллана лежала уже не на животе, она лежала на боку, и Солас держал ее поперек талии. Комната выглядела по-другому, знакомой - и чужой, зыбкой, как вода, а огонь в очаге горел не красным, а лиловым с прозеленью. По стенам ползли диковинные цветы с человеческими лицами, каждое из которых смутно напоминало Эллане ее собственное, темное, с зеленым валласлином. «Ах, это... Это — уже совсем другая история».