Ближе

Так гладят кошек или птиц, Так на наездниц смотрят стройных... Лишь смех в глазах его спокойных Под лёгким золотом ресниц. А. Ахматова

Когда Армин впервые видит Эрвина не мельком, как раньше, а почти вблизи, произносящим речь перед выпускниками кадетского корпуса, то ловит себя на мысли, что хочет стать ещё ближе. Армин пока не задумывается, как именно. Но его восхищает харизма и внутренняя сила Эрвина. И это — вторая причина вступить в разведку. Конечно, Армин всё равно пошёл бы за друзьями, но теперь последние сомнения исчезают, как туман под лучами солнца. Но даже став разведчиком, Армин не чувствует, что приблизился хотя бы на шаг. Он может лишь смотреть на Эрвина во время тренировок, на построении или в столовой — и это всё, что у него есть. И кажется, что так будет всегда. В конце концов, кто Эрвин — и кто Армин? Первый — талантливый стратег, глава разведки, уважаемый подчинёнными, а второй — всего лишь рядовой, вдобавок слишком слабый физически, чтобы прожить хоть сколько-то долго. Титанья кормёжка. Спустя какую-то неделю они сталкиваются в коридоре. Армин, привычно вытянувшись в струнку и отдавая честь, думает, что Эрвин пройдёт мимо и не заметит — но тот неожиданно кладёт руку ему на плечо и зовёт за собой. А в кабинете расспрашивает про Трост, детали придуманного Армином плана и время от времени одобрительно кивает. После ведёт в комнату, где новобранцам растолковывают про строй дальнего обнаружения и прочее, о чём не рассказывали в кадетском. Эрвин берёт мелок и принимается чертить на доске схемы и планы — намеренно ошибочные и рискованные, в бою такие приведут к неоправданным жертвам. Кивает Армину — давай, мол, покажи, что можно поменять в лучшую сторону? И тот старается изо всех сил, пытаясь — без особого успеха — не думать, что они с Эрвином наконец-то чуточку ближе. Два часа пролетают незаметно. В конце Эрвин хлопает Армина по плечу и говорит: — Попрошу Майка, чтобы тебя поднатаскал. А то слабенький ты, сожрут — будет обидно. Хороших бойцов у нас хватает, а таких, чтобы голова работала, как у тебя, ещё поди поищи... С того дня они действительно становятся ближе — пусть не в личном общении, но хотя бы в служебном. Армин часто пропадает в кабинете у Эрвина, тот подкидывает ему разные стратегические задачки, натаскивает в ведении документации — мол, пригодится... Но иногда они сдвигают бумаги в сторону, и либо Эрвин достаёт шахматную доску и расставляет фигуры, приглашая к игре, либо Армин берёт с полки одну из старых, ныне запрещённых книг, которые Эрвин всё же не боится хранить у себя, и принимается читать вслух. Ему это нравится, так же, как Эрвину нравится слушать. Армин не признаётся — но время, проведённое за книгами и шахматами, он ценит больше всего. Это что-то глубоко личное, хрупкое и важное. Армин не помнит, когда впервые поймал себя на непристойных желаниях. Может, во время обеда, наблюдая, как Эрвин подносит вилку ко рту? Или когда смотрел на его пальцы, осторожно сжимавшие шахматную фигурку? Или загляделся на губы, пока Эрвин объяснял очередную стратегию? Или не смог отвести взгляд на очередной тренировке? По большому счёту, такие детали не имеют значения. Армин просто хочет стать ещё ближе, теперь — оказавшись в постели Эрвина. И знает, что тот интересуется отнюдь не только девушками. Скорее наоборот — девушки Эрвину практически не интересны. Будь иначе, Армин вряд ли позволил бы себе даже думать о подобном. Но сама мысль, что его бесстыдные желания могут сбыться, будоражит кровь и лишает голову ясности. Конечно, сам Эрвин о своих предпочтениях Армину не рассказывал. Но шила в мешке не утаишь, особенно потому, что в прошлом Эрвин был с кем-то из разведки. Об этом знали. А теперь — Армин слышал разговоры краем уха — гадали, не его ли командор раскладывает на столе в кабинете. Иные даже спрашивали в лоб — мол, Арлерт, вы с ним трахаетесь? Армин качал головой — нет, что вы. Но про себя добавлял: я был бы не против. Зачастую Армин задерживается в командорском кабинете допоздна. Не в надежде попытаться соблазнить Эрвина, а просто потому, что время в его обществе летит быстро, и они всегда находят, чем заняться. На самом деле Армин даже боится проявлять свою неприличную заинтересованность. Боится, что тогда Эрвин оттолкнёт его и велит больше не приходить, а подобная перспектива — страшнее всего. И потому Армин, задержавшись в очередной раз, просто пользуется возможностью уснуть на маленьком колченогом диване в командорском кабинете, укрывшись вместо одеяла сразу двумя форменными плащами — своим и Эрвина. Свой обычно укрывает ноги и к утру, сбившись, падает на пол, а в командорский плащ Армин тщательно кутается, вдыхая уже ставший родным запах Эрвина. И думает в такие моменты, как чудесно было бы просто прижаться, обнять, ткнуться носом в шею... Но Эрвин оставляет его спать и уходит, изредка потрепав на прощание по волосам. Какое-то время Армин думает, что способен довольствоваться имеющимся и не желать большего. Но чем дальше, тем сложнее обходиться мимолётными прикосновениями и взглядами исподтишка. Ему хочется объятий, поцелуев и большего, Армин готов отдать всего себя, но... что если Эрвину он вовсе не интересен? Впрочем, с этим Армин ещё способен смириться; а вот с тем, что Эрвин может совсем его выгнать — нет. Очередной вечер плавно перетекает в ночь. Армин вновь притворяется спящим, а Эрвин — в который уже раз? — укрывает его плащом и разве что края не подтыкает. Сейчас задует свечи и уйдёт, а Армин снова останется в темноте и одиночестве. В этот момент он понимает: всё, хватит. Пусть Армин боится, пусть думает, что может всё испортить своими бесстыдными желаниями, и тогда этих вечеров, проведённых вместе, больше не будет, но довольствоваться той малостью, что есть, он уже не может. Прежде чем Эрвин успевает отстраниться, Армин сжимает его запястье и отчаянно смотрит в глаза. — Армин? — по лицу Эрвина не понять его чувств: может, недоумение и лёгкое любопытство, а может, он просто не торопится показывать, что давно обо всём догадался. Армин ощущает себя почти как в Тросте, когда сидел на крыше и пытался осознать, что титан только что сожрал Эрена. Сейчас он, как и тогда, едва может пошевелиться. И лишь смутная мысль, что расплата за бездействие может быть порой тяжелее, чем за действие, слегка отрезвляет. Он думает, что если не сейчас, то уже никогда не решится. Собрав всю свою смелость и крепко зажмурившись, Армин подаётся вперёд. Поцелуй выходит мимолётным, смазанным, даже не в губы. Пробившаяся за день щетина на щеке Эрвина слегка колет, прежде чем он отстраняется и негромко произносит: — Вот, значит, как? — Командор... — Армин настолько взволнован, что едва может совладать с голосом. — Эрвин... — зовёт он почти беззвучно и впервые — по имени. — Пожалуйста... — Чего ты хочешь? Щекам горячо, руки дрожат, сердце колотится даже не в горле, а где-то в ушах, но отступать слишком поздно и никак нельзя, поэтому Армин каким-то чудом выталкивает из себя два слова: — Возьмите меня. Он не ждёт ничего определённого, но всё равно в животе противно ёкает, когда Эрвин внезапно хмурится и с какой-то недоброй усмешкой произносит: — Ты сам напросился. Рывок — и Эрвин, закинув на плечо слабо вскрикнувшего Армина, шагает в спальню, где без намёка на нежность швыряет его на кровать. Армин болезненно охает, ударившись локтем, и, сжавшись в комок, затравленно смотрит из-под чёлки. — Боишься? Армин сглатывает. Да, боится и совсем не хочет, чтобы его поимели безо всякой жалости, но внезапная грубость Эрвина плохо соотносится с тем, что он видел прежде. — Я вам не верю, — тихо говорит Армин. — Отчего же? — Эрвин садится на постель и вопросительно приподнимает бровь. Выглядит потешно, и Армин хихикает. Страх исчезает, тает, как снег по весне, и он подаётся навстречу Эрвину, обвивает руками шею, шепчет почти в губы: — Разрешаете приходить не только по служебной надобности, но и просто так, хотя зачем бы я вам сдался? Если прикасаетесь, то всегда аккуратно, позволяете спать в вашем кабинете, укрываете своим плащом... и вдруг такое! Не вяжется одно с другим, понимаете? Выражение лица Эрвина смягчается. — Вот за это, — негромко говорит он, — я тебя и ценю. За то, что думать умеешь, — и целует в лоб. Армин сладко вздрагивает, льнет к Эрвину и сам не замечает, как оказывается у него на коленях. Млеет, чувствуя, как гладят спину большие тёплые ладони, и, окончательно осмелев, тянется поцеловать. Эрвин позволяет, но почти сразу перехватывает инициативу, ласкает губы Армина своими — страстно, с напором, но всё же не грубо. Иногда покусывает нижнюю губу — всякий раз Армина пробирает лёгкая дрожь, но он только прижимается крепче. Когда же Эрвин проводит языком по его приоткрытым губам, Армин вовсе забывает, как дышать, и слегка царапает его затылок. — У тебя был кто-нибудь? — Совсем никого. Эрвин смотрит долго и пристально, потом снова целует в лоб, будто успокаивая, и укладывает Армина на постель. Он не торопится, постепенно раздевая Армина, лаская руками и губами его обнажающееся тело. Чуть прихватывает зубами кожу на шее, легко проводит по ключицам, дразнит мимолётными прикосновениями соски. Армину, наверное, можно вовсе ничего не делать, просто лежать и наслаждаться — но он не хочет, неловко, немного суматошно скользит ладонями по широким плечам Эрвина, крепкой груди, пытается обнять... пока тот не заводит его руки назад, за голову, с лёгкостью обхватив сразу оба запястья. Смотрит и немного строго, и почти ласково, и так, словно хочет сказать: "Не мешай", — но ничего не произносит, только ласкать принимается сильнее, и Армин больше не может лежать спокойно. Кажется, смущаться поздно, но, оставшись совсем без одежды, Армин всё-таки заливается румянцем, сводит подрагивающие бёдра и неловко пытается прикрыться. — Всё хорошо, успокойся, — мягко говорит Эрвин и разводит его ноги коленом. Армин жмурится, ёрзает, трется о его ногу... и ахает, когда Эрвин обхватывает жёсткими пальцами его сочащийся член и с силой проводит по всей длине. Ощущения настолько яркие, что Армин вскрикивает, вскидывается и понимает: ещё пара движений — и он кончит. — Нет... — шепчет он. — Не надо... я сейчас... — и кусает губы, не в силах произнести то, что хочет. У Армина уже горит не только лицо, но и уши, и шея, но всё же он, жалобно глядя на Эрвина и часто дыша, сам разводит ноги шире. Этот жест понятнее любых слов. Армин не замечает, откуда Эрвин достает небольшой узкий флакон, не спрашивает, что в нём — и так ясно. И зачем это ему, тоже не интересуется — какая разница? Главное, что сейчас пригодится. Ощущение скользких пальцев внутри — странное, стыдное, но возбуждение от этого только сильнее, и Армин уже не замечает, как извивается в безотчётном желании насадиться на них сильнее. Эрвин усмехается, сжимает его член у основания и, наклонившись, касается губами головки. Армин протяжно стонет и сминает в пальцах покрывало, замирая на грани — ещё чуть-чуть... ещё... — Рано, — жёстко произносит Эрвин и звучно, с силой шлёпает его по бедру. Неожиданная боль немного отрезвляет, заставляя желание отступить. Армин дышит часто и тяжело, собственное дыхание кажется ему невыносимо громким. Или это кровь так сильно шумит в ушах?.. — Готов? Армин смотрит Эрвину в глаза и думает: даже если сказать "нет", он не остановится. Его глаза — глаза зверя, голодного хищника, а Армин сам пришёл и отдал себя на растерзание... — Да. И Эрвин ложится на него, большой, горячий, тяжёлый, прижимает к постели своим весом, заставляя задыхаться — не от тяжести, от удовольствия, предвкушения и лёгкого страха. Головка твёрдого члена трётся между ягодиц Армина, он сопит, пытаясь расслабиться, но никак не может унять нервную дрожь, а сердце в груди бухает, заглушая всё вокруг. И только мягкое: "Тише, тише..." как-то проникает сквозь этот лихорадочный стук. Когда Эрвин медленно проталкивается внутрь, Армин задыхается, судорожно вцепляется ему в плечи и беспомощно хватает ртом воздух. Перед глазами мелькают тёмные "мушки", в голове словно часто-часто стучат крохотные молоточки, но дело не в боли, нет. Она есть, но куда слабее, чем ожидал Армин. Просто сейчас он — сплошной комок нервов, и это соитие — больше, чем он способен выдержать. Но Эрвин не останавливается, проникает до конца, придавливает собой к простыням — не вырваться ни за что, даже если вдруг захочется. Но Армин не хочет — наоборот, крепко обхватывает Эрвина ногами и прижимается теснее, хотя миг назад казалось, что ближе некуда. Тело сотрясает крупная дрожь, и сердце колотится так, что почти страшно — вдруг оно не выдержит и взорвётся. Армин сейчас — как бабочка, пришпиленная булавкой к картонке, как мышонок в кошачьих когтях, как... — Готов? — горячее дыхание обдаёт ухо, заставляет подкинуться и мотнуть головой, хотя вникнуть в смысл вопроса Армин сейчас попросту не способен. Едва Эрвин мягко подаётся назад, Армин жалобно хнычет — нет, не отстраняйся! Но тот почти тут же толкается обратно, мощно и неотвратимо, как Колосс в ворота Шиганшины. Армин вскрикивает, подаваясь навстречу. От каждого движения внутри тело пробивает коротким спазмом. Армин сам не понимает, что испытывает, удовольствие или дискомфорт, но отчаянно хочет, чтобы это длилось. Он льнёт к Эрвину, порывисто целует его лицо и шею и то хрипло стонет, то жадно шепчет что-то, чего сам не слышит. Под ними шатается кровать — или это у Армина кружится голова? — потолок тоже качается и расплывается перед глазами. Эрвин, уже не сдерживаясь, вдалбливает Армина в матрас. Стоит ему немного сменить угол — и Армин захлёбывается стоном, кусая Эрвина за плечо. Ему жарко, нечем дышать и кажется, что тело сейчас начнет испаряться, как у убитого титана. Эрвин целует его лоб, закрытые веки, что-то шепчет на ухо, но Армин не слышит. Он жмурится, выгибается и вскрикивает от остроты ощущений, уже почти кажущихся непереносимыми. Он не выдержит больше, нет... да... Ещё!.. Пожалуйста, не останавливайся! На Армина словно накатывает ослепительная волна, выкручивая всё тело и заставляя срывать горло, а потом он проваливается во тьму. В себя его приводит прикосновение к щеке. Эрвин гладит его, как котёнка и, когда Армин с трудом поднимает ресницы, выглядит обеспокоенным. — Живой? — А... да. — Отрадно слышать. Надеюсь, наши товарищи по оружию не подумали, что я тебя тут расчленяю. По идее, не должны были: тот, кого расчленяют, вряд ли стал бы требовать ещё. Но мало ли, вдруг у кого-то из твоих друзей со слухом плохо... — Эрвин улыбается. Армин же чувствует, как заливает румянцем щёки — и от этих слов, и от понимания, что он до сих пор лежит с бесстыдно раздвинутыми ногами, а из задницы подтекает сперма. Наверное, ужасно пошлое зрелище, но приводить себя в порядок и вообще шевелиться нет никаких сил. Но Эрвина это, кажется, вовсе не беспокоит. — Я уж думал, тебе плохо стало, — тихо говорит он. — Ты минут пять лежал и ни на что не реагировал... — Нет, что вы, сэр. Мне хорошо... — слова даются с трудом. — И я бы... повторил. Только не прямо сейчас. — Пожалуй, завтра, — ласково усмехается Эрвин, поглаживая Армина по волосам. — Всё-таки время уже позднее, и стоило бы попытаться хоть как-то выспаться. И немного глупо наедине обращаться к любовнику на "вы", тебе не кажется? — Наверное, — соглашается Армин. — Можно, я тут останусь? — Можно подумать, ты в состоянии дойти до казармы. Повернись, надо бы тебя в порядок привести... Армин послушно поворачивается, хотя на это уходят, кажется, все его силы, и чувствует тёплую ладонь, сжимающую бедро, и прохладные прикосновения влажной ткани. Ему немного неловко от того, что Эрвин стирает с него свою сперму, — это кажется слишком интимным и смущающим настолько, что щёки жарко горят. Но Армин не протестует — отчасти потому, что нет сил самому привести себя в порядок, а отчасти... ему нравится такая забота. Потом Эрвин ложится рядом, прижимает Армина к себе, целует в затылок, натягивая на них обоих одеяло. — Значит, мы теперь вместе? Вы... ты сам сказал насчёт завтра... — Да. Спи, Армин. Засыпая, он думает, что это не предел, и можно быть ещё ближе — не просто любовниками, которые делят всего лишь постель, а близкими людьми, разделяющими жизнь, сокровенные мысли и чувства. Это — именно то, чего Армину хочется больше всего.