Et Corvus in Nightingale

Земля! Дай исцелую твою лысеющую голову лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот. Дымом волос над пожарами глаз из олова дай обовью я впалые груди болот. Ты! Нас — двое, ораненных, загнанных ланями, вздыбилось ржанье оседланных смертью коней, Дым из-за дома догонит нас длинными дланями, мутью озлобив глаза догнивающих в ливнях огней. Сестра моя! В богадельнях идущих веков, может быть, мать мне сыщется; бросил я ей окровавленный песнями рог. Квакая, скачет по полю канава, зеленая сыщица, нас заневолить веревками грязных дорог. Владимир Маяковский. 1913 год

Под мрачным Московским небом, по узенькой улочке, освещённой всего парой-тройкой масляных фонарей, неспешно ехал, встречая лобовым стеклом хлопья декабрьского снега, новенький «Форд», выпущенный, кажется, в начале тысяча девятьсот двадцатого года. Из приемника в тесном, но от этого не менее уютном авто доносились звуки радио. Ведущий своим громогласно-пролетарским голосом что-то задорно рассказывал о Кремлёвской елке, подарках, бое курантов и дорогом шампанском, но мужчина, напряжённо смотрящий в толстое стекло окна, пропускал все его развеселые слова мимо ушей. Довольно высокий и сам по себе какой-то мрачный и неуклюжий на вид, он угрюмо сгибался на заднем сидении, одну длинную и худую ледяную руку держа на своём цилиндре, лежащем рядом на сидении, а вторую, сжатую в кулак, прижимая к нижней части лица и еле сдерживаясь, чтобы не начать раздраженно покусывать костяшки длинных узловатых пальцев. Наперекосяк шло буквально все, начиная от карьеры и вдохновения и заканчивая личной жизнью. Не строилось ничего — стихи оставались неоцененными, народная вера в его талант ослабевала с каждым днём, некоторые из тех, кто был посмелее, даже позволяли себе бросать в его сторону презрительные слова. А о том, что любимая женщина уже давно замужем, он и вовсе старался не думать. И все это почему..? Да он и сам не знал. Просто внезапно все обрушилось невыносимым грузом, легло на плечи, в считанные дни превращая статную скульптуру в жалкую пластилиновую фигурку, вылепленную пятилетним Мишей из какой-нибудь сибирской деревеньки вроде Залесово, или Заполево, или как-нибудь ещё. Его гордое имя стерлось в один момент. Заставляющее трепетать «Маяковский» превратилось в обыкновенное уничижительное «Маяк». Внутри бушевала злоба. Злоба на все вокруг — на счастливых людей, старающихся успеть все, что только возможно, в последний час перед наступлением чертового тысяча девятьсот двадцать пятого, мать его, года, на организаторов вечера встречи, отказавшихся позволить ему читать свои стихи, на лютый, как ему казалось, холод (хотя температура на улице едва дотягивала до пятнадцати градусов), заставляющий его грузное длинное тело подрагивать (что удивительно! Он всегда был очень хорошо приспособлен даже к куда более низким температурам), да даже на самого себя, за бездарность, бесполезность, и безмерное желание курить, несмотря на то, что ещё неделю назад твёрдо решил, что завяжет. Присущая ему вспыльчивость давила на виски, вызывая желание что-нибудь разбить, или же попросту напиться, и уже тогда разгромить кабак, квартиру, что угодно. Внезапно раздраженно встряхнув головой, мужчина откинулся на спинку сидения и, запрокинув голову, закрыл глаза, устало массируя веки дрожащими пальцами в тонкой кожаной перчатке, которая, казалось, делала рукам только холоднее. Безумно холодно. Безумно больно и одиноко. Все, чего он хотел, это как можно быстрее оказаться дома. Чтобы там уже встретить в одиночестве грядущий год. Автомобиль со скрипом остановился, и извозчик, как гласила надпись на железной двери машины, повернулся к пассажиру. — С Вас девяносто копеек, — произнёс он, улыбаясь. Поэт вздрогнул и, не без труда стягивая надоевшие перчатки, сунул онемевшую от холода руку в карман, доставая оттуда несколько смятых бумажек. Поспешно всучив водителю рубль, он взял свой цилиндр, и как можно быстрее покинул автомобиль под радостное «С наступающим Вас!». Лубянка встретила его пробирающим до костей холодом. Мужчина стиснул зубы, надеясь, что это поможет ему хоть каплю согреться. До дома нужно было идти через переулки, а от мороза уже начали отниматься ноги. Но, казалось, ужасный холод сгустился именно вокруг него, не дальше метра. Даже в такое позднее время на улице было предостаточно людей: кто-то бегал по своим предпраздничным делам, кто-то шёл к кому-то в гости, а кто-то просто наслаждался прогулкой по замечательной зимней погоде. Внезапный оклик на пару секунд бросил поэта в жар. — Владимир Владимирович! Стойте! Маяковский настороженно оглянулся, и его взгляд зацепился за спешащую к нему нетвердой походкой фигуру. Владимир прищурился, пытаясь идентифицировать того, кто посмел потревожить его, когда он в таком ужасном состоянии, и с огромным трудом узнал в этом опухшем расхлябанном пьянице с багровым лицом своего давнего знакомого — Сергея Есенина. Не сказать, что он был рад встрече. Да и в целом, не сказать, что у них были хорошие отношения — Есенин то и дело бросался на него со своими выпадами, и это не оставалось в рамках одной лишь профессиональной деятельности. В одно время взбалмошный юноша даже пытался влезть в драку со здоровенным и крепким, как памятник, Маяковским. Тогда его все же образумили. Владимир же смотрел на это свысока, не принимая все эти выкрутасы всерьёз. Огрызался конечно, остроумно для публики, подшучивал над юношей в жизни при редких встречах, часто держал с ним шуточное пари, но все же иногда поддерживал долгие разговоры по телефону, отвечая на редкие звонки Есенина. Да ведь, в конце концов, мальчишка ему чем-то даже нравился. Несмотря на то, что было в нем что-то неприятно-фальшивое, он бы с уверенностью мог сказать, что из всех этих поганых имажинистов остаётся лишь один Есенин. Тем временем пьяница оказался на расстоянии нескольких шагов. — Владимир Владимирович! А я как раз Вас жду! — горячее пьяное тело врезалось в массивную фигуру Маяковского, повисая на крепкой шее и обильно сдабривая окружающий воздух вонью перегара. Мужчина затравленно оглянулся, придерживая это ходячее недоразумение руками, чтобы не позволить ему упасть. Придав своему басу привычную резкую насмешливость, поэт растерянно крякнул. — Меня? Бросьте! Вы в своём уме? — усмехнулся он, продолжая озираться и все так же поддерживая явно не собирающегося отпускать его дрожащее, промерзшее до костей тело Есенина. В принципе, его это устраивало — Сергей был разгорячен алкоголем, и это давало хоть каплю тепла. — Абсолютно точно! Я был неподалёку и решил: почему бы не зайти к моему старому любезнейшему другу? — приглушённый голос донёсся откуда-то снизу, из области груди Владимира. — Другу? Да ещё и любезнейшему? Увольте… — Искренняя усмешка заиграла на синевато-белых от холода губах. Есенин резко отстранился, хватая своими горячими влажными ладонями ледяные онемевшие руки мужчины. — Так и никак иначе!.. — Внезапно Сергей сильно изменился в лице. — Боже правый, да Вы превращаетесь в ледяную статую! Я и раньше это подмечал, но теперь… Владимир Владимирович, пойдёмте, пойдёмте домой! Маяковский только засмеялся. — Я-то пойду! И даже поспешу! А Вы, голубчик, пойдёте своей дорогой. В планы «засесть дома и напиться в одиночестве» явно не входил этот безумный пьяница, который, видимо, не спешил сдаваться. — А как же пригласить меня на чай? Где Ваше гостеприимство, Владимвладимыч? Мужчина чувствовал себя крайне некомфортно, стоя на оживленной улице и держась за ручки со своим когда-то злейшим врагом (по крайней мере, сам «враг» так когда-то считал). К тому же, не стоит забывать, что поэта била крупная дрожь, а конечности, казалось, больше ему не принадлежали. — Моё гостеприимство? Моё? Протестую, если позволите! Вы меня, должно быть, с кем-то безжалостно путаете! — злоба снова вернулась на своё законное место, и Маяковскому захотелось просто вдарить этому пьянчуге промеж глаз и как можно быстрее поспешить домой, но тело его не слушалось, продолжая статуей стоять на морозе. — Ваше, абсолютно точно Ваше! Владимир Владимирович, ну, в конце-то концов, Новогодняя ночь! Ну позвольте же Вашему железному сердцу оттаять хоть на часик! Простодушие, отвратительно пьяное состояние молодого поэта и жуткая холодрыга все же заставили Владимира принять тот факт, что оставаться на улице не стоит, Есенину в том числе. Он раздраженно фыркнул и неспешным шагом направился в сторону своего дома, прекрасно зная, что молодой поэт увяжется следом. Так и произошло. Уже через полминуты он услышал за спиной поспешные неровные шаги и удивленный голос: — Подождите! Ох, да куда же Вы? Володя, послушайте! Вы же не- «Володя», как выразился молодой человек, закатил глаза и резко обернулся, разворачивая плечи вполоборота, скрывая за воротником пальто легкую удовлетворённую ухмылку. — Тепло не тратьте, Сергей Александрович. — Подчёркнуто вежливо и официально отозвался он, наблюдая в темноте за изменениями в выражении лица Есенина. Несмотря на степень опьянения, юноша уловил в грубоватом басе нотки снисходительности и радостно поспешил следом, на ходу поправляя распущенный галстук под распахнутой курткой. За короткую дорогу до дома Владимир около пятнадцати раз пожалел о своём решении, но все же оставлять Есенина было нельзя — мало ли, что может произойти такой холодной, по его мнению, ночью с пьяным человеком, которому до своего дома идти часа три. Услугами извозчиков молодой поэт не пользовался принципиально, да и достаточного количества денег, сколько Маяковский его помнил, с собой не носил. Плюсом ко всему добавлялось и то, что какого-то дьявола этот пьяница пришёл не к кому-нибудь из своих дружков-имажинистов, а к нему — к человеку, в сторону которого он столько времени плевал желчью. Щелкнул ключ в замке, тяжелая рука толкнула массивную деревянную дверь, за которой таилось долгожданное тепло. Высокий мужчина, сняв цилиндр и чуть пригнув голову, чтобы не удариться о низкий для него дверной проем, устало вошёл в прихожую и, стряхнув с пальто и высокой шляпы хлопья снега, направился к лестнице на второй этаж. За ним, как неуклюжий, опухший от водки сын, последовал светловолосый кучерявый юноша, избавившийся от снега только лишь встряхнув головой. На втором этаже их встретила крошечная комната. Прямо у двери, у правой стены, стоял достаточно большой для роста его хозяина диван серого цвета. Перед ним на полу лежал небольшой прямоугольный красно-синий ковёр. С левой стороны четко посередине стоял небольшой обеденный деревянный столик на две персоны, рядом с которым стоял такой же деревянный стул, а место гостя занимала невысокая тумба, на которой умещался темно-синий прямоугольный чемодан с металлической отделкой на гранях и двух замках и небольшой чёрной ручкой. Прямо за тумбой возвышался ярусный книжный шкаф со стеклянными дверцами, к порядку в котором просто невозможно было придраться. О том, что это все же комната поэта, говорил находящийся в дальнем правом углу, у окна, двухъярусный письменный стол с уймой ящиков, на котором в свою очередь умещалась настольная лампа с зелёным абажуром, громоздкий коричневый телефон и огромная кипа бумаг, которая занимала практически все место. Зато удивительный порядок был соблюдён вокруг черно-белой фотографии темноволосой женщины, улыбающейся из-за стекла. Казалось, что с этой деревянной рамки Маяковский буквально сдувал пылинки, ограждая её от всего бардака, что творился в его жизни. Несмотря на праздник за окном и общее настроение граждан всего в нескольких метрах от неё, небольшая комната была словно частью другого мира — она выглядела устало и грузно, все предметы казались невероятно тяжелыми и угрюмыми, словно были налиты свинцом. И по этой комнате скользил столь же тяжелый свинцовый взгляд её постояльца. В то время, как Есенин застыл на пороге, Маяковский снял верхнюю одежду, размеренно и медленно водружая её на металлические плечики и зацепляя за рогатую вешалку на длинной ножке, стоящую прямо за дверью. Мужчина бросил на юношу грузный насмешливый взгляд. — Что ж Вы стоите? Раз уж пришли — проходите, не стойте! — Произнёс он, зябко поводя плечами и отводя правую руку в пригласительном жесте. Есенин всматривался в него со всей внимательностью. Во всей громоздкой фигуре Владимира читался железобетонный груз усталости и неудовлетворения. Будто он готов был с истерическими криками и оглушительным свистом разогнать всех и вся в стороны от себя, хлопая железными дверями, замками и осыпая штукатурку с грязных стен профсоюзов в округе. Напряжение комом скапливалось в его грузном теле, выливаясь лишь в чугунном взгляде темных глаз, так пристально и внимательно смотрящих прямо сквозь Сергея. Он даже, казалось, протрезвел от этого взгляда. «Я совсем не знаю этого жуткого человека. Я никогда его не встречал…» — пронеслась в голове молодого человека мимолётная мысль. Однако он отогнал её и, простодушно улыбнувшись, все же зашёл в комнату, оставляя свою куртку там же, где и постоялец. — У Вас есть..? — поинтересовался было Есенин, но Маяковский его перебил. — Только водка.

***

Из радиоприемника доносились негромкие звуки голосов известных на весь СССР певиц и певцов, исполняющих новогодние композиции. За окном все так же валили крупные хлопья снега. В небольшой тесной комнате, освещённой лишь светом настольной лампы, наконец стало тепло и тихо. Дым застилал все пространство, выжигал воздух, не оставляя кислорода, утекал медленно, плотной пеленой, через приоткрытую дверь. На небольшом столе, накрытом бело-синей скатертью, стояла фотография улыбающейся женщины в дорогой темно-коричневой рамке. Её взгляд встречался с тяжелым пьяным взглядом мужчины с грубыми чертами лица. Он сидел за столом, подпирая голову одной рукой, а пальцами второй держа стакан с водкой. Мужчина медленно, словно в полудрёме, глянул на часы, показывающие три часа ночи, а затем перевёл взгляд на спящего на широком диване светловолосого юношу. — Нехорошо это, Есенин, нехорошо. Ничем хорошим это Ваше увлечение не кончится. Бросали бы Вы всю вот эту дрянь, всю эту водку и всех своих друзей поганых. Глядишь, сможете дожить лет до сорока, может быть, даже счастливо. Не стоит идти по тому пути, на который я ступил. Не нужно. Вам пуля во лбу не пойдёт. — Мужчина вздохнул и, бросив последний взгляд на портрет любимой женщины, залпом осушил стакан и поднялся на ноги, открывая окно и облокачиваясь о подоконник. Он тяжело затянулся пресловутой «Нашей Маркой», выдыхая серый дым в морозный воздух. Есть ли шансы на то, что все наладится? Может ли все быть так, как было раньше? Черта с два. Его, может быть, зауважают после смерти. Будут лицемерно ныть, какой погиб гений, рассыпать во все стороны приторную лесть и лить театральные слёзы, но он, к великому счастью, этого не увидит. Он ещё немного подождёт. Но на всякий случай, шестизарядный револьвер уже припасён в его шкафчике.